В резном шкафу по-прежнему висело старое ее платье – одно из самых нелюбимых, шелковое, серое с лиловым. Когда-то она надела его всего раз или два, а потом сослала сюда – фасон не тот, не там кружево, и морщит в талии. Сейчас Вета обрадовалась ему так, словно соткано оно из золотой и серебряной парчи. Долго гладила рукой мягкую ткань, а надев, испуганно охнула: платье болталось на плечах, да и в поясе можно было просунуть если не кулак, то две ладони. Но это неважно! Вета раскинула руки и покружилась по комнате. Она и не подозревала, как много уверенности в себе может прибавить одно-единственное платье, если оно было сшито на тебя в прежнюю счастливую пору, пусть теперь и висит, словно на вешалке.
В том же шкафу Патрик отыскал для себя охотничий костюм ее отца. Граф Радич был на полголовы ниже принца и раза в полтора его шире, и Патрик долго хохотал, глядя на себя в пыльное зеркало. А потом вгляделся в свое отражение, провел ладонью по щекам, волосам и помрачнел. Тем не менее, сапоги графа, то ли забытые им, то ли отправленные сюда по старости, оказались принцу впору. Нашелся и темный, тоже потертый, но еще крепкий дорожный плащ.
Эту ночь оба спали, как мертвые. Рассудив, что сторожить здесь не стоит – если дом пуст и нет даже сторожа, то по меньшей мере еще сутки сюда никто не сунется, - и Патрик, и Вета заснули, едва донеся головы до подушек. Сил хватило лишь на поцелуй, после которого они виновато посмотрели друг на друга и, обнявшись, закрыли глаза. Почти на сутки.
* * *
А потом был день, целый длинный день, во время которого в кладовой обнаружились чуть тронутые плесенью запасы муки, а в погребе – выдержанное вино, и дикие падалицы яблок в саду. И легкое дыхание начала сентября, и ветви, клонящиеся к окнам, и яркая луна на черном небе. И они любили друг друга, и дышали друг другом, и пили воду из сомкнутых ладоней, и молчали рядом. И это был их мир, и он был прекрасен. В нем не было ни боли, ни смерти, ни необходимости выжить всем назло, ни горьких вестей. Этот мир длился ровно день, и день этот стал самым длинным днем в их жизни.
- Как же я жил без тебя все эти годы, - прошептал Патрик, не открывая глаз. – Что же я без тебя делал?
Вета засмеялась и положила голову ему на плечо.
- А я всегда любила тебя, - призналась она. – Всю жизнь. Сейчас мне кажется, что и в детстве было то же самое. Ты был таким лохматым, смешным и неуклюжим, но я все равно тебя любила и тогда, - она засмеялась и уткнулась носом в его грудь.
- Я так боюсь потерять тебя… Если бы я мог, я схватил бы тебя, прижал к себе, не отпускал никуда и никогда. Но я не могу. Вета, Вета, любимая моя, мне так за тебя страшно!
- А ты не бойся.
- Мы оба боимся друг за друга, правда?
- Да…
- Но у меня есть право рисковать собой, понимаешь? Я мужчина…
- А я женщина. И мне все равно, какие есть права на свете, если они отбирают у меня моего мужа.
- Ты – моя, навсегда, на всю жизнь.
- Давай никогда не расставаться.
- Когда-нибудь вся эта круговерть закончится. И мы будем жить долго и счастливо.
- И умрем в один день…
- Да. Только пусть это будет нескоро. Если тебя убьют, я тоже жить не смогу.
- Что ты… не думай так. У нас все получится, мы будем жить с тобой не во дворце, а в таком вот маленьком домике, деревянном, и у нас будет сад, и по вечерам мы станем пить с тобой чай – вот как здесь…
Вета улыбнулась.
- Ты не выдержишь долго. Мой принц, ты не из тех, кому нужно тихое семейное счастье.
- Ты сомневаешься? – он снова обнял ее, и девушка почувствовала, как улыбаются его губы.
- Ну, разве что совсем ненадолго…
Потом она спросила его:
- А как же Магда?
Глаза принца потемнели.
- Она будет со мной всегда, - тихо сказал он, очень ровно и очень спокойно. – Я не забуду ее… никогда. Пойми, пожалуйста, ладно? Я люблю тебя больше всех на свете. Но забыть ее не смогу.
Спустившаяся в окно ветка клена стукнула о деревянную раму.
- Я понимаю…, - тихо ответила Вета.
Была лишь огромная, разрывающая душу нежность, и легкая горечь, и тихая, светлая грусть – словно капелька желтизны в зелени лета. Патрик не знал, что бывает – и так тоже. Не горячечная, затягивающая в омут с головой страсть, а тихая бережность, осторожность и чистота. Вета, неопытная и неумелая девочка, открывалась и подчинялась ему с такой доверчивостью и искренностью, что от них щемило сердце. Она казалась то воском в его руках, послушной глиной, то цветком, еще нераскрывшимся, загадочным в своей красоте, то настроенной скрипкой, звучащей симфонией любви. И он ощущал себя художником, рисующим свою лучшую картину, поэтом, поклоняющимся Мадонне. Хотелось спрятать ее в своих объятиях, как ребенка, уберечь от всех бед в мире, защитить… впервые он ощутил себя взрослым, опытным – рядом с доверчивым малышом, за которого постоянно тревожишься.