- Еще бы. Я думал, что Максим отличил меня за молодцеватый вид или за умение маршировать, но вернувшись домой, узнал, что мой отец, служивший когда-то вместе с Максимом, попросил его за меня.
- Ну и ребенок же ты был! - усмехнулся Пак, сидя на своей ветке.
- Был, - подтвердил Парнезий. - Но вскоре - ты, Фавн, это знаешь, - вскоре я покончил с играми навсегда.
Пак кивнул. Он сидел, опустив коричневую голову на коричневую руку, и глаза его смотрели в одну точку.
- Штаб Тридцатого легиона тогда находился в Андериде, но моя Седьмая когорта размещалась на Стене.
- Андерида? Это что? - дети обернулись к Паку.
- Это Певнсей. - Пак указал рукой на юг.
- Снова наша долина! - воскликнул Дан. - Там, где высаживался Виланд?
- И Виланд, и другие, - отвечал Пак. - Это место древнее, даже по сравнению со мной.
- Итак, - продолжал Парнезий, - я получил приказание идти с тридцатью солдатами к нашей когорте. - Он весело рассмеялся. - Я чувствовал себя счастливее любого императора, когда впереди своего отряда выходил из Северных ворот лагеря, мимо охраны и алтаря богини Победы, которым мы отдали салют.
- Как? Как? - дружно спросили Дан с Юной.
- Вот так! - ответил Парнезий и медленно проделал все красивые движения римского салюта, который завершается глухим ударом щита, опускаемого за плечи.
- Да-а, - прошептал Пак. - Тут есть над чем подумать.
- Мы выступили в полном вооружении, - продолжал Парнезий, снова садясь на землю. - Но как только дорога вошла в лес, солдаты захотели погрузить щиты на лошадей.
"Нет, - сказал я, - пока вы под моей командой, свое оружие и доспехи будете нести сами".
"Но сейчас жара, - возразил один солдат, - а у нас нет доктора. Вдруг у нас будет солнечный удар или лихорадка?"
"Тогда умирайте! - ответил я. - Невелика потеря для Рима. Выше копья! Подтянуть ремни!"
"Не строй из себя императора Британии!" - крикнул он.
Я сбил его с ног тупым концом копья и объяснил этим рожденным в Риме римлянам, что, если еще будут такие разговоры, у нас станет одним человеком меньше. И я не шутил!
Затем тихо, словно облако, на дорогу выехал Максим и мой отец следом. На Максиме была пурпурная мантия, как будто он уже стал императором Британии, на ногах - белые с золотом поножи из кож оленя. Некоторое время он стоял молча и только смотрел, прищурив глаза.
"Станьте-ка на солнце, детки", - сказал он наконец.
И солдаты выстроились в шеренгу вдоль дороги.
"Что бы ты сделал, - обратился он ко мне, - если бы меня тут не было?"
"Убил бы того солдата", - ответил я.
"Убей же его. Он и пальцем не шевельнет".
"Нет, - сказал я. - Теперь они подчиняются тебе, а не мне. Убей я его сейчас, я был бы просто палачом, исполняющим твои приказы".
Максим нахмурился.
"Тебе никогда не быть императором, - сказал он. - Даже генералом тебе не быть никогда".
Я молчал, но было видно, что мой отец доволен. "Я пришел попрощаться с тобой", - сказал он мне.
"Вот и попрощался, - сказал Максим. - Твой сын мне больше не понадобится. До самой смерти он будет служить офицером легиона, а мог бы быть префектом[*37] одной из моих провинций. Пойдем пообедаем с нами, обратился он ко мне. - Солдаты тебя подождут".
Максим отвел нас с отцом к месту, где его слуги приготовили еду. Он сам смешивал вина.
"Через год, - говорил он мне, - ты вспомнишь, как обедал с императором Британии и Галлии".
"Да, - подтвердил мой отец, - на двух мулах - Британии и Галлии ты сможешь ехать".
"Через пять лет ты вспомнишь, как обедал, - Максим передал мне чашу, - с императором Рима!"
"Нет, - перебил отец, - на трех мулах тебе не усидеть. Они разорвут тебя на части".
"И там, на своей Стене, среди вересковых пустошей, ты будешь плакать, сожалея, что твое понятие о справедливости значило для тебя больше расположения к тебе императора Рима!"
Я сидел молча. Императору, который носит пурпурную мантию, не отвечают.
"Может быть, из тебя вышел бы неплохой трибун [*38], - продолжал Максим, - но, насколько это зависит от меня, ты будешь на Стене служить, на Стене и умрешь".
"Очень может быть, - согласился отец, - но еще задолго до этого сюда прорвутся пикты и их друзья. Неужели ты надеешься, что Север будет пребывать в спокойствии, если ты заберешь из Британии все войска для борьбы с другими императорами?"
"Я буду следовать своей судьбе", - сказал Максим. Он улыбнулся. Это была такая ледяная, тонкая, скрытная улыбка, что кровь у меня застыла в жилах.
"А я - своей, - ответил я, - и поведу отряд на Стену".
Максим бросил на меня долгий взгляд и наклонил голову. "Что ж, следуй, юноша", - только и сказал он. Я был рад уйти, хотя собирался передать послания домой. Солдаты стояли так, как их поставили - они даже не смели переступить с ноги на ногу, - и мы отправились прочь, а я еще долго чувствовал спиной эту ужасную тонкую улыбку, как чувствуешь ветер, дующий в спину. Мы шли без остановки до самого заката, а потом, - Парнезий оглянулся и посмотрел на холм Пука, - я остановился вон там. - Он указал на покрытый папоротником бугор около кузницы, где стоял дом Хобдена.
- Там? Так там же только старая кузня, где раньше ковали железо, удивился Дан.