— Наша прогулка по зоосаду не удалась, Атли, но я хочу предложить тебе кое-что другое, не менее, а может даже более интересное.
— Что же? — Зеленые глаза смотрели на меня с прежним вызовом.
— Мы посетим святая святых империи.
Она воздела рыжеватые тонкие брови:
— Только не говори, что приглашаешь меня в храм Ашара помолиться своему богу! Мы привезли с собой походных идолов Коррина и Траашты!
— Храм Ашара? Нет, я хочу показать тебе сердце империи… — Я сделал паузу, распаляя ее интерес. — Место, где лежат деньги. Имперскую сокровищницу.
Ее лицо скривилось, она совсем не это хотела услышать.
— Деньги? Ты собрал мне дань настолько быстро?
— Не совсем. Но ты можешь поверить — в сокровищнице тебе будет интересно… Ты удивишься и удивишься сильно. Даю нерушимое слово архканцлера. А вечером, если ты пожелаешь… мы могли бы устроить ужин… при свечах.
Плечи ее недоуменно дрогнули:
— При свечах?
Ошибка, господин архканцлер, за ногу твое сиятельство, ошибка! Они тут всегда ужинают при свечах, кострах, лучинах, горящих кизяках, это серая осточертевшая обыденность, и даже предложи я ей поесть при фонарях, в этом не было бы ни грана романтики, разве что эти фонари сияли бы под моими глазами.
Атли сказала мечтательно и певуче:
— Я хотела бы поужинать на берегу Оргумина… Я еще не видела столько бескрайней воды… Я видела Аталарду, и это было чудесно, но Оргумин… Я только слышала о нем… Я думаю, это будет прекрасно — поужинать вдвоем на его берегах…
— Великолепная мысль! — вскричал я с энтузиазмом, которого не испытывал. Перспектива есть на холодном морском ветру, и связанные с ним пневмония, радикулит, люмбаго и прочие ревматизмы откровенно пугали. Впрочем, можно поставить что-то вроде навеса или шатра входом к морю, велеть принести жаровни, разжечь костры… Может получится неплохо. По крайней мере, чарующее соседство Атли будет искупать все неудобства. — Безусловно, великолепная! Увидеть, как солнце окрашивает пурпуром бескрайние морские просторы, что может быть лучше? — Валяться с Атли в постели на втором этаже ротонды, вот что может быть лучше, но только если я скажу такое — котенок на моих руках тут же превратится в тигрицу.
Светлая, наивная улыбка озарила ее лицо.
— Вот и славно, — заключила она.
У входа в коридор, соединявший ротонду и дворец, я все же опустил Атли на пол. Гвардейцы отсалютовали мне алебардами и распахнули обе створки дверей.
Блоджетт восседал за своей потертой конторкой, похожий на ожившую мумию, а на скамьях расселись восемь-девять высокооплачиваемых придворных функционеров. Видимо, те, что не успели вчера донести мне свое почтение, выраженное в звонкой монете. Я выгнал их, применив непарламентские формулировки. Надо будет сообразить табличку с часами приема и повесить на дверях коридора. И вообще нужно составить расписание приема с часами работы, иначе будет бардак и хаос.
— Ваше сиятельство, почта!
— Почта? — Я второй день на посту, и уже почта…
Блоджетт поднес на серебряном подносе два письма.
Первое — исполненное на розовой тонкой бумаге, снабженное толстой печатью синего сургуча, свернутое в трубку. Оно гласило:
Желательно, надо же! Нахален, хогг… Нахален, ибо знает свою силу. А сила его — в долгах, которыми он, банкир, в числе прочих, опутал Санкструм. Что ж, подчинимся силе. В любом случае, я собирался завтра в Норатор, поэтому — запихнем архканцлерскую гордость поглубже и нанесем визит дюку дюков. Сердце подсказывает — он будет что-то требовать. Интересно, за какую из фракций он играет?
Второе письмо было начеркано на грубом обрывке серой бумаги, без обилия запятых и прочих излишеств: