Читаем Следы империи. Кто мы – русские? полностью

Возможно, еретические, сектантские идеи издревле бродили на Руси, изредка прорываясь на поверхность и, более того, порой вступая в борьбу за власть. Так это было при Великом князе Иване III. Видный представитель тогдашней элиты дьяк Федор Курицын покровительствовал еретикам, отрицавшим основные православные догматы. Их также поддерживала Елена Волошанка, жена старшего сына Великого князя – Ивана Молодого.

Соборное определение, предавая проклятию еретиков, так обозначало их вину:

«Непочитание икон и креста и глумление над ними, непризнание Иисуса Христа Сыном Божиим, хула на Христа и Божию Матерь. Непризнание Святых Отцов и постановлений семи Вселенских Соборов, неверие в Воскресение Христово и Его Вознесение».

Ересь была разгромлена, хотя ее сторонники имели весьма высоких покровителей. Но кто знает, не ушли ли они в глубины народа русского, чтобы там сеять семена зла, продолжая при этом стремиться к власти? Пусть эта перспектива и становилась отдаленной, но еретики не складывали оружия.

В середине XVIII века от хлыстов отделилась и вовсе изуверская и во многом уникальная секта «скопцов». Ее основатель Кондрат Селиванов убеждал своих последователей, что к спасению можно прийти, только совершив ритуальную самокастрацию. Как ни странно, у этого безумца появилось немало последователей. Последние объявили его царем Петром III, который якобы спасся от козней супруги своей Екатерины. Этот слух приобрел такое широкое распространение, что сам император Павел I повелел доставить к нему этого Кондрата-кастрата. Встреча закончилась тем, что последний был отправлен в «желтый» (сумасшедший) дом.

Тем не менее в 1802 году, сразу после убийства императора Павла I, Селиванов был оттуда освобожден и взят на поруки камергером Юлианским. Последний, как ни удивительно, тоже принял скопчество. Более того, составил проект преобразования всего государства в скопческом духе. То есть все население России, согласно этому безумному плану, предлагалось превратить в секту, а всех русских мужиков оскопить.

Результатом стала отправка и Юлианского, и Селиванова в тюрьму при Суздальском Спасо-Ефимиевском монастыре. Но планы преобразовать Россию в государство-секту вовсе не умерли в застенках. Скопцы со временем стали весьма финансово самостоятельной корпорацией и так же, как староверы, жертвовали на революцию, ведь они тоже ненавидели Русскую православную церковь и официальную власть.

Секта Ильича

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, близкий друг В.И. Ленина и автор трогательных книжек об Ильиче, адресованных детям младшего возраста, был крупнейшим в России специалистом по сектам. Обширная библиотека сектантских текстов располагалась непосредственно в его кремлевском кабинете. И сам «вождь мирового пролетариата» нередко наведывался к приятелю полистать древние рукописи. Что же могло интересовать материалистов-большевиков в мистических практиках?

Оценка численности хлыстовства в начале XX века колебалась от 100 тысяч до «охвата всей русской земли»: невозможность точного учета была связана с глубокой конспирацией соответствующих групп. В своей десятой заповеди скопец Данила Филиппович требовал: «Веру свою содержите в тайне, никому ниже отцу родного, ниже отцу духовного, не объявляйте». И хлысты не только сохраняли тайну собственного ритуала, но и аккуратно ходили в православную церковь.

Знаток сектантства Н.И. Барсов писал об этом:

«Хлысты в глазах мира являются добрыми христианами – посещают церковь, исповедуются и причащаются и вообще бывают, по-видимому, лучшими прихожанами православных церквей, в душе презирая церковь, ее таинства и обряды».

Таким образом, до революции большевики учились у сектантов конспирации. А те, в свою очередь, через свои тайные каналы помогали доставлять в Россию «Искру». А вот после победы Октября большевикам гораздо интересней стали как раз мистические практики хлыстов. Главным их ритуалом были так называемые радения. Что же они из себя представляли и к чему вели?

Историк и литературовед Александр Маркович Эткинд свидетельствует:

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Ее Величества России
Адмирал Ее Величества России

Что есть величие – закономерность или случайность? Вряд ли на этот вопрос можно ответить однозначно. Но разве большинство великих судеб делает не случайный поворот? Какая-нибудь ничего не значащая встреча, мимолетная удача, без которой великий путь так бы и остался просто биографией.И все же есть судьбы, которым путь к величию, кажется, предначертан с рождения. Павел Степанович Нахимов (1802—1855) – из их числа. Конечно, у него были учителя, был великий М. П. Лазарев, под началом которого Нахимов сначала отправился в кругосветное плавание, а затем геройски сражался в битве при Наварине.Но Нахимов шел к своей славе, невзирая на подарки судьбы и ее удары. Например, когда тот же Лазарев охладел к нему и настоял на назначении на пост начальника штаба (а фактически – командующего) Черноморского флота другого, пусть и не менее достойного кандидата – Корнилова. Тогда Нахимов не просто стоически воспринял эту ситуацию, но до последней своей минуты хранил искреннее уважение к памяти Лазарева и Корнилова.Крымская война 1853—1856 гг. была последней «благородной» войной в истории человечества, «войной джентльменов». Во-первых, потому, что враги хоть и оставались врагами, но уважали друг друга. А во-вторых – это была война «идеальных» командиров. Иерархия, звания, прошлые заслуги – все это ничего не значило для Нахимова, когда речь о шла о деле. А делом всей жизни адмирала была защита Отечества…От юности, учебы в Морском корпусе, первых плаваний – до гениальной победы при Синопе и героической обороны Севастополя: о большом пути великого флотоводца рассказывают уникальные документы самого П. С. Нахимова. Дополняют их мемуары соратников Павла Степановича, воспоминания современников знаменитого российского адмирала, фрагменты трудов классиков военной истории – Е. В. Тарле, А. М. Зайончковского, М. И. Богдановича, А. А. Керсновского.Нахимов был фаталистом. Он всегда знал, что придет его время. Что, даже если понадобится сражаться с превосходящим флотом противника,– он будет сражаться и победит. Знал, что именно он должен защищать Севастополь, руководить его обороной, даже не имея поначалу соответствующих на то полномочий. А когда погиб Корнилов и положение Севастополя становилось все более тяжелым, «окружающие Нахимова стали замечать в нем твердое, безмолвное решение, смысл которого был им понятен. С каждым месяцем им становилось все яснее, что этот человек не может и не хочет пережить Севастополь».Так и вышло… В этом – высшая форма величия полководца, которую невозможно изъяснить… Перед ней можно только преклоняться…Электронная публикация материалов жизни и деятельности П. С. Нахимова включает полный текст бумажной книги и избранную часть иллюстративного документального материала. А для истинных ценителей подарочных изданий мы предлагаем классическую книгу. Как и все издания серии «Великие полководцы» книга снабжена подробными историческими и биографическими комментариями; текст сопровождают сотни иллюстраций из российских и зарубежных периодических изданий описываемого времени, с многими из которых современный читатель познакомится впервые. Прекрасная печать, оригинальное оформление, лучшая офсетная бумага – все это делает книги подарочной серии «Великие полководцы» лучшим подарком мужчине на все случаи жизни.

Павел Степанович Нахимов

Биографии и Мемуары / Военное дело / Военная история / История / Военное дело: прочее / Образование и наука
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное