Корсаков поднялся по ступеням крыльца и вошел в казарму. Сицилийцы проводили его угрюмыми взглядами. В здании дарила полная тишина. Шаги Корсакова раскатисто шаркали по линолеуму полов. От входа он сразу направился в медпункт. Внезапно дверь с грохотом растворилась перед ним, и он машинально выхватил из-за пояса пистолет. Выскочившая в коридор на звук шагов Рипсимэ с разгону налетела на него, и Корсаков немедленно схватил ее в объятия. Так они стояли некоторое время, не в силах оторваться друг от друга, Корсаков шептал в розовое ушко ласковые прозвища на четырех языках, а Рипсимэ молчала и только прижималась к нему все крепче и крепче. Внезапно она отстранилась, словно что-то вспомнив.
— А как твоя нога? — требовательно спросила она, упираясь ладонями ему в грудь.
Корсаков отозвался благодушно:
— Побаливала, конечно, но это нормально. Вообще-то мне некогда было о ней вспоминать, а раз не вспоминал, то, считай, и не болела.
— Ее надо обязательно посмотреть, — заявила Рипсимэ. — Бывают всякие осложнения... И потом, тебе надо помыться, ты ужасно грязный и запачкал мой халат. У тебя есть чистое белье, полотенце?
— Есть, — кивнул Корсаков. — Правда, насчет полотенца не помню, но можно взять у Розе — ему оно все равно уже не понадобится.
— Как не понадобится? Почему? — не поняла Рипсимэ, но, тут же сообразив, всплеснула руками: — Ты что же, вернулся один?
Корсаков замялся, но соврать было невозможно, и он нехотя подтвердил:
— Да, один. Уж такая это работа — рано или поздно кто-то не возвращается. Ну что ты, не плачь, успокойся, ведь я же здесь. Никто ведь не может жить вечно. Кому-то не повезет раньше, кому-то позже...
Бормоча всю эту чепуху, Корсаков гладил Рипсимэ по вздрагивающей спине и чувствовал себя крайне неуютно, поскольку женские слезы всегда лишали его душевного равновесия. В этот момент в вестибюле раздался телефонный звонок, разнесшийся по всему пустынному зданию. Трубку сняли; по модуляциям голоса Корсаков определил, что ответили на сицилийском диалекте, а следовательно, звонил Ла Барбера. Рипсимэ тоже услышала звонок, шаги в вестибюле, голоса. Она вновь отстранилась и сказала:
— Тебе надо отдохнуть. Иди смывай грязь, а я поднимусь к тебе чуть попозже, посмотрю твою ногу.
Корсаков поднялся в свой номер. Какие-то мелочи — скомканная майка на кровати, пачка из-под сигарет на тумбочке, шлепанцы неимоверных размеров под кроватью — еще напоминали ему о раскаявшемся наемнике Эрхарде Розе. Кроме Корсакова эти вещи уже никому ни о чем не смогли бы внятно поведать.— Эрхард Розе исчез из жизни почти бесследно, если не считать старых фото в криминальных досье и смутных воспоминаний тружениц портовых борделей. Корсаков присел на кровать, затем прилег, чтобы расслабить на минутку усталые мышцы, и, сам того не заметив, провалился в сон. Проснулся он от мягких прикосновений к ране, которая от перевязок и компрессов Рипсимэ затянулась очень быстро, хотя и беспокоила его до сих пор то легкой пульсирующей болью, то зудом. Приоткрыв глаза, Корсаков увидел, что Рипсимэ меняет ему повязку на бедре. Он улыбнулся, прикрыл глаза и снова забылся.
Снова проснулся он от какого-то неясного внутреннего толчка. В комнате было темно, только сквозь стекло, вздрагивавшее от ветра, в нее вливался свет луны. Белые покрывала на кроватях и светлый линолеум пола словно испускали легкое голубоватое свечение, а в местах, куда не заглядывал свет, копилась, как бы ожидая чего-то, непроглядная зловещая чернота. В ушах Корсакова еще звучал разбудивший его голос, который повторял: «Как ты мо жешь спать? Ты много знаешь, ты остался один. Зачем ты им нужен? Они зарежут тебя, зарежут именно в эту ночь, когда ты выбился из сил и дрыхнешь без задних ног. Они зарежут тебя, как свинью, если только ты позволишь им это сделать. Какой позор — уцелеть в переделке, где погибли все твои то-. варищи, посланные на верную смерть, и позволить каким-то грязным сицилийцам заколоть себя, как кабана...» Корсакову показалось, будто в коридоре за дверью кто-то есть: то ли до его слуха донеслось дыхание, то ли он услышал легкие крадущиеся шаги...