Читаем Смиренное кладбище полностью

— Мужики, а кто знает, чего это у «декабристов» колготятся какие-то? Рожи вроде не родственные. Похоже, нюхают. А за «декабристами» свежак — венки еще сырые. Кто копал-то?

— Так! — вдруг сказал Петрович, вставая. — Чтоб все тихо было! Нормально, спокойно. Без эксцессов. Охапыч! Без раскрутки мне, уволю! И вы все! — Петрович погрозил пальцем, застегнул пиджак и ушел.

Воробей отыскал на столе среди «Посольской» «Буратино», сковырнул крышечку:

— Охапыч, Кутя, наливайте. Кент, пристраивайся! Да не сусоль ты огарок, пальцы обожгешь! Девки, вы-то что, как целки, ломаетесь? Раиса Сергеевна! Давай! За мое здоровье! За Лешку! За Воробушка! Воробушек все чик-чирик — и без башки летает!

К девяти часам гости были уже хороши. Охапыч плакал: «За Воробья жизнь отдам!» — и рвался целовать. Воробей, чтоб не обидеть Охапыча, подставлялся, но осторожно, левой стороной — оберегал пробоину. Охапыч колотил кулаком по столу. Стаканы прыгали.

Малявочка решила, что домой ей сегодня не обязательно:

— Стась, не хочу домой, не прогонишь?.. — и сладко потянулась.

Стасик подскочил к ней, кавалерски подставил руку крендельком:

— Прошу, мадам!

И увел в домик. Минут через пять он вышел.

— Мужики! Все, все, завязывай!.. В часовню давайте. Жратву берите и — в часовню… — Сунул покачивающемуся Раевскому недопитые бутылки и сгреб со стола что было. — Давай, мужики, давай, у нас мертвый час.

Переполненные гости тихо выбредали.

Воробей с Мишкой ускользнули от продолжения: у Воробья заболела голова и совсем отказал слух, — значит, устал.

7

Мишка обогнул бензоколонку и шмыгнул в пролом.

— Молодой человек! — С соседней дорожки от «декабристов» ему махал незнакомый толстый мужчина. — Можно вас на минутку?

Мишка подошел.

— Какие трудности?

— Увидел, как вы уверенно проникли на кладбище, подумал, здешний.

— Ну-ну?..

— Да, собственно… Ничего не могу понять… — Мужчина пожал плечами. — Мистика какая-то… Откуда взялась эта могила? — он ткнул пальцем в свежий холмик, заваленный цветами.

Мишка нагнулся, раздвинул цветы. Ну да, вот трафарет, он его и писал. Воробей в тот день в прокуратуру ходил. Втроем и захоранивали после обеда: он, Стасик и Раевский.

— Здесь была бесхозная могила, — продолжал мужчина. — Где она?

— Бесхозная? — насторожился Мишка.

— Дело вот в чем: я из Управления культуры. Здесь должны быть…

— Михаил! — По соседней дорожке шли Стасик с Раевским. — Тебя клиент обыскался.

— Извините, — пробормотал Мишка толстому, — я не в курсе.

Когда очередь за цветниками уже подходила к концу, появился Стасик. Он вошел в сарай и прикрыл дверь.

— Ну, с кем это ты толковал у «декабристов»?

Мишка похолодел.

— Не знаю… Спросил, откуда могила свежая?..

— Угу, могила… — тише обычного проговорил Стасик. — А ты?.. Мол, не знаю, дядэнька?..

— А чего? Чего случилось-то? — спросил Мишка, прекрасно понимая, что случилось.

— Ничего, — Стасик улыбнулся. — Все прекрасно. Будь здоров, дружок.

8

— Чего-то у тебя звонок не фурычит? — На пороге стоял Воробей с пузатым портфелем в руках. — Здорово, могильщик хренов!..

— Леша? — Мишка растерянно смотрел на гостя. — Как разыскал?

— Забыл? На день рожденье моем сам записывал. Забы-ыл! — Воробей махнул рукой. — В квартиру-то пустишь?

Воробей поелозил ногами о половик, повертел головой:

— А чего? Ничего! Однокомнатная, сколько вас здесь?

— Я да бабка. Потише, спит она… Она с дачи приехала за пенсией.

— Ага. Пускай спит, мы на кухне. Я тут привез, — он протянул портфель.

— Не разбей… Самопляс… А чего… Валька спит. Дай, думаю, к Михаилу сгоняю. Кастрюля есть?

Воробей высыпал из целлофана в кастрюлю потрошеных окуней, подлещиков, лавруху, перец горошком:

— Уха сейчас будет. Я и соль взял. Может, думаю, нет.

— Соль есть, картошка кончилась.

…Воробей сидел за кухонным столиком спокойный, загорелый, даже слышать стал лучше: говорили вполголоса, а он разбирал. Рассказывал, хорошо было: солнце, лес, рыбка… Озеро переплывал туда-сюда. Врачи? А пошли они…

По тарелкам Воробей разливал уху сам. Мишке брызнул в тарелку самогона.

— Не спорь, — заметил он удивленный взгляд Мишки. — Попробуешь — скажешь. В кастрюле чего осталось — бабке покушать. Скажешь, Лешка Воробей сготовил. Ну, рубай, пока жаркая, остынет — не то…

Воробей доедал уху.

— Выходит, ты — с бабкой. А родичи?

— Они в Тушино, у них тоже однокомнатная.

— А-а-а… Так ты вот чего к бабке слинял. Понятно. Бабка-то старая?.. Помрет — хата твоя.

— Да она пока не собирается. Меняться хочет, на двухкомнатную. Тогда уж, говорит, и помирать, чтоб у тебя двухкомнатная была…

— Любит, значит… А в двухкомнатной уже и поджениться можно, дети, то-се… Чайку заведи.

— Бабуля у меня хорошая, — Мишка включил газ под чайником.

— Слышь, Миш, а чего ты на кладбище сунулся, за деньгой?

Мишка пожал плечами.

— В общем-то да… Шел мимо, дай зайду, а тут Гарик… А у меня время днем как раз свободное.

— Правильно сделал, — согласился Воробей. — Главное дело, не зарываться. Гарик вон допрыгался. У Гарика долго в «неграх» ходил?

— Месяца три…

— Платил как? Поджимал?

— Иногда совсем не давал.

— Этот может. Покрепче завари. Слышь, Миша, а зеленого у тебя нет?

— Есть.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее