Когда я вернулся, дверь была незаперта. Я вошел в комнату, Бибиш стояла перед зеркалом и приводила в порядок свои волосы. Ее платье лежало на диване. Она набросила на плечи легкое, вышитое красным шелком кимоно. Я и не заметил, что она принесла его с собой. В зеркале отражалось ее ясное, спокойное, красивое и исполненное решимости лицо.
- Вот так,-сказала она, не оглядываясь на меня.-Теперь вы можете со мною поздороваться.
Я сжал голову ладонями и отогнул назад. Она испустила болезненный стон. Может быть, я схватил ее слишком грубо. Мучителен и дик был поцелуй, в котором мы обрели друг друга.
- Ты появился здесь и нарушил мой покой,- стала она жаловаться, когда я наконец оторвался от ее губ.- В твоих глазах кроется какая-то таинственная сила. Ты всегда так легко добиваешься успеха у женщин? Стоит только тебе пристально посмотреть, и... Скажи правду, ты любишь меня?
- Разве ты этого не чувствуешь, Бибиш?
- Да, но я хочу и слышать это. Нет, ничего не говори... Скажи лучше, как ты прожил весь этот год, пока мы с тобою не виделись. Была ли у тебя возлюбленная? Была ли она хороша собой? Красивее меня? Да? Нет? Правда, нет? Если ты отвечаешь на мои вопросы, то это не значит, что должен перестать меня целовать. Вполне мог бы делать и то и другое... Что, не можешь?
Она закрыла глаза и целиком отдалась во власть моих поцелуев. Кимоно соскользнуло с ее плеч... Я сжимал ее в объятиях, и трепет невыразимого блаженства пробегал по моему телу, пронизывая все мое существо.
* * *
Под утро, когда стало светать, моя возлюбленная ушла. Она не позволила мне проводить ее. Мы простились в темном углу между лестницей и мастерской портного.
- Я скоро снова приду,- сказала она, прижимаясь ко мне.- Нет, не завтра. В ближайшие дни нам придется очень много работать, но, как только работа будет закончена, я не заставлю тебя ждать. Я бы еще осталась, но... Мне пора домой, не то котеночек придет и молочко мое слизнет. Ах ты, глупый, никакого котенка у меня нет, это такая детская песенка. Если я встречу кого-нибудь на улице, то скажу, что вышла прогуляться. Поверят ли мне? Пусть не верят - мне безразлично. Поцелуй меня еще раз. Откуда ты, собственно говоря, знаешь, что в детстве меня называли Бибиш? Разве я тебе об этом рассказывала? Мы непременно должны увидеться сегодня еще раз. Постучи в окно, когда будешь проходить мимо моего дома. Ну, еще один поцелуй! А теперь прощай!
Я смотрел, как она ступает по хрустящему снегу мелкими, неуверенными шагами. Один раз она обернулась и помахала мне рукой. Когда она скрылась из виду, я поднялся в свою комнату. Мной овладело какое-то радостное беспокойство. Никогда еще я не испытывал подобного чувства. Мне казалось, что мне необходимо сейчас же, не откладывая ни на секунду, предпринять какое-нибудь новое и необычное дело - например, научиться верховой езде, или приступить к серьезному научному исследованию, или хотя бы побегать часок по снегу.
В девять часов утра начался мой рабочий день - точно так же, как до того начинались все остальные мои рабочие дни. "Странно,- подумал я,- как будто этой ночью не произошло ничего особенного!" Появился первый пациент. Это был тот страдалец, который жаловался на невралгические боли. Я приветствовал его с чувством искренней радости и был даже как будто тронут его приходом. Накануне я почти прогнал его, так как ожидал Бибиш, а теперь, когда она ушла, я принял его как милого старого друга.
- Ну, как вы провели ночь? Расскажите-ка! - обратился я к нему, угощая его сигарой, печеньем, финиками и рюмкой ликера.
Глава XIX
В последующие дни мне никак не удавалось повидаться с Бибиш с глазу на глаз. Каждый раз, когда я проходил мимо пасторского дома, барон фон Малхин сидел у нее в лаборатории. Я смотрел в окно и видел в свете настольной лампы его узкую голову с высоким лбом и поседевшими висками. Он держал в руках пробирку или стоял перед каким-то стеклянным сосудом цилиндрической формы, напоминающим по виду сокслетовский аппарат. Один раз в лаборатории было темно, Бибиш сидела в соседней комнате за пишущей машинкой, а барон, по-видимому, ходил взад и вперед и диктовал ей что-то. Я не видел его самого, а лишь тень, скользившую по стенам и потолку.