– Все в порядке. Я просто имею в виду, что сначала должна решить, каким будет мой следующий шаг. Думаю, мне нужно наконец поговорить с родителями и рассказать им, что случилось. Пока они не прочтут об этом в желтой прессе.
И вновь Скотт и Эзра переглянулись. Теперь это выглядело почти подозрительно. Я переводила вопросительный взгляд с одного на другого.
– Хорошо, что ты начнешь с этого, – замешкавшись, сказал брат и прочистил горло. А когда опять посмотрел на меня, в глаза тут же бросилось виноватое выражение его лица.
Я указала на него ложкой:
– Что ты натворил?
– Ну, вчера вечером вроде как звонила мама.
Я зажмурилась.
– И вроде как она спросила, не слышал ли я что-нибудь от тебя. Потому что одна подруга прислала ей статью. И она не знает, что теперь делать.
У меня в горле образовался огромный комок.
Черт. Черт, черт.
– Что ты ответил? – прошептала я.
Эзра облокотился обеими руками на стол:
– Я сказал им ничего не читать, пока ты сама с ними не поговоришь.
Внезапно у меня появилось ощущение, что каша вот-вот выйдет наружу, и я прижала руку к животу. И в то же время я понимала, что задолжала объяснение родителям. А точнее, очень давно задолжала. Чувство вины чуть не задушило меня, когда мы приезжали домой на мамин день рождения. Но тогда счастье с Блейком отодвинуло все на задний план.
Я ненавидела себя за то, что так долго врала родителям. И если быть предельно откровенной с самой собой, знала, что сейчас нуждаюсь в них. Я достигла настоящего дна, и одной, без их помощи, мне никогда оттуда не выбраться.
Эзра прав. Я должна поговорить с родителями.
– Я ей позвоню.
Брат медленно кивнул:
– Думаю, это хорошая идея. И не заморачивайся слишком сильно, Блинчик. Они просто беспокоятся о тебе.
Кивнув, я отложила ложку в сторону. Сейчас мне точно больше кусок в горло не полезет.
Я опустилась на диван Скотта. Тот ушел на лекции только после того, как я дважды или даже трижды заверила его, что он со спокойной совестью может оставить меня одну. Эзра уже два часа назад отправился на тренировку, хотя мысль о том, чтобы покинуть меня, радовала его не больше, чем Скотта. Но как бы меня ни умиляло, что они так обо мне заботились, я хотела покоя и тишины, когда буду разговаривать с родителями.
Взяв телефон, я разблокировала экран. От волнения у меня замерзли пальцы, а сердце сильно билось о ребра. Я подтянула колени к себе, открыла «избранное», и большой палец замер над именем мамы.
Я так долго сторонилась родителей, что даже не представляла, с чего вообще начать. Понимала, насколько была не права, и боялась. Боялась, что они обидятся и положат трубку. Что больше не будут смотреть на меня теми же глазами. И что я навсегда упустила шанс позволить им мной гордиться.
Трясущимся пальцем я нажала на видеовызов. А пока шли тихие гудки и мое маленькое лицо светилось в правом верхнем углу, вспоминала, как мама, папа, Эзра и я, вскоре после нашего отъезда, болтали так каждую неделю. Как я показывала им свою комнату в Лос-Анджелесе, а они с любопытством ее разглядывали и расспрашивали обо всем. С какой гордостью они мне улыбались.
– Джуд? – раздался в динамике мобильного мамин голос. Чуть позже на дисплее появилось ее лицо в пикселях. Она немного повернулась, чтобы я видела и папу рядом с ней.
– Привет вам обоим. – Мой голос прозвучал гнусаво из-за кипящих в душе эмоций. Я чувствовала себя как когда-то в школе, когда, несмотря на высокую температуру, мне пришлось отвечать реферат: волновалась, дрожала, горела и мерзла одновременно.
– Привет, дорогая.
Тепло в ее голосе и улыбка, которой она меня одарила, проломили все плотины внутри. Я быстро опустила телефон, потому что не хотела, чтобы они видели, как я плачу… но по-другому просто не могла. Я провела рукой по глазам прежде, чем по щекам потекли слезы, и надеялась, что они ничего не заметили.
– Поговори с нами, – тихо, но настойчиво произнес папа.
Я опять подняла телефон к лицу, сделала глубокий вдох и с шумом выдохнула. Потом свободной рукой обняла колени и сильнее прижала их к животу.
– Я облажалась.
Мама бросила на папу обеспокоенный взгляд. К тому моменту картинка прояснилась, и их лица на экране стали предельно четкими.
– Ты можешь все нам рассказать, дорогая. Всегда, – сказала мама.
Мысленно решившись, я впилась пальцами в ногу в надежде, что легкая боль поможет мне привести в порядок мысли. К сожалению, это не сработало. Чувство вины завязалось во мне узлом и вырвалось наружу потоком слов.
– В Лос-Анджелесе у меня все было не так хорошо, как я вам говорила. После «Дикой розы» мне больше не давали ролей, а потом агентство расторгло контракт. Когда у меня не осталось денег, я сбежала к Эзре в Вудсхилл. Хотела накопить необходимую сумму, чтобы все вам возместить. Мне так, так жаль, что я вас разочаровала, и я…
– Минутку, – перебила меня мама. – Ты в Вудсхилле?
– Уже пару месяцев, да.
– Пару месяцев? – Телефон у нее в руке качнулся, и тем не менее я заметила, как ее взгляд резко посерьезнел. Лоб прорезало несколько гневных складочек.