И впервые — хотя муравьи были мне безразличны: мать при виде этих крохотных тружеников, обычно забиравшихся на кухню, неизменно доставала домашний огнемет и, сдерживая ярость, с коротким возгласом «Воры!» обращала их в пепел, а мое сердце совсем не обливалось кровью, — впервые мои жилы пронизала странная боль, которую позже я определил как «сострадание».
Отпустив прекрасно вылепленную руку отца, с пальцами правильной длины и безупречным белым полумесяцем на ногтях, я пробрался между ботинками карабинеров, перепрыгнул через ограду, побежал к аллее и, встав посреди нее, протянул руки к прямоугольнику солдат.
— Не поднимайте ноги так высоко! Не мучьте землю! Подумайте о бедных муравьях! Шагайте на цыпочках! Обходите их! Это же наши муравьишки! Чилийские!
Что было делать благородным жандармам? Резко затормозить ход, чтобы на них налетела шеренга идущих сзади? Попадать наземь, словно кегли? А с другой стороны, мог ли президент приказать своему войску остановиться и признать тем самым, что какой-то мальчишка важнее всей его армии? Поэтому было принято единственно возможное решение: не заметить меня. Солдатские башмаки, в своем неумолимом продвижении, прошлись по моему телу.
Парад длился около часа. Когда глава государства, министры, пять тысяч солдат и многочисленные зрители покинули Марсово поле, я остался лежать на грунтовой дорожке красноватым пятном, плоский, точно камбала. Отец, спрятавшийся за дерево от стыда, подобрал меня, свернул, положил в свой зонтик и тайком принес домой, в нагорный квартал, надеясь перелезть через стену так, чтобы охранники — или их псы — не обратили внимания, что с ним его недостойный сын.
Голова моей матери тоже была ровно в восемь раз меньше высоты тела, и ее правая половина тоже совпадала с левой… Увидев меня распростертым на столе, почти неотличимым от скатерти, он сказала своим голосом — не слишком высоким и не слишком глубоким:
— Наш сын поступил очень опрометчиво. Надо, чтобы соседи не узнали. Пойдем в морозильную комнату.
Там на мраморных столах лежала сотня симметричных тел, с полнейшим зеркальным подобием, и все ждали моего решения.
— К счастью, мы достаточно богаты и, предвидя будущее, мы собрали эту коллекцию образцов, чтобы ты не погиб, как сын оборванцев, от первого же несчастного случая и имел возможность выбирать…
Я обследовал тела, одно за другим: измерил их, изучил издали и вблизи, спереди и сзади, примерил на себя выражение лиц, но оставался в сомнении. Мои родители начали простужаться. Четыре симметричных бабки и деда ворвались в морозильную комнату.
— Пора выбирать, раздавленный жабеныш. Еще немного, и мы схватим воспаление легких.
— Я выбираю собственное тело, такое, как оно есть сейчас!
— Невероятно! — выдохнула мать.
— Невероятно! — выдохнула мать моей матери.
— Невероятно! — выдохнули три остальных прародителя.
— Сын мой, подумай, ведь все скажут, что из-за нехватки средств мы не смогли обеспечить тебя симметричным телом, — нехотя вымолвил отец, заикаясь.
— Если тебе дана возможность получать новый организм всякий раз, когда старый пострадал, и с обязательным поступком соединен свободный выбор, — такую возможность следует ценить, это твой моральный долг. Ты разве не понимаешь, что вся семья станет посмешищем, если в «Вида сосьяль» напечатают наше фото вместе с тобой, плоским, как раздавленный слоном гамбургер? — запричитали родичи, перемежая жалобы чиханием.
Мать упала в обморок.
— Хватит этого лицемерия! Дайте мне идеальное тело, приготовленное для меня!
Семейство еле сдержало облегченный вздох.
Открыли роскошный холодильник. В нем, завернутое в золотую бумагу, лежало идеальное тело, голова которого была меньше туловища ровно в восемь раз, точно посреди нее располагались глаза, а правая и левая половины были зеркально подобны.
Я медленно освободился от своего уплощенного тела и вошел в новое.
Семейство благословило меня:
— Да умножит Господь твое состояние. Да встретишь ты зеркально симметричную, достойную тебя супругу.
— Благодарю, — ответил я голосом не слишком высоким и не слишком глубоким.
И жизнь продолжилась в своем привычном однообразии. Мы вставали в одно и то же время, завтракали всей семьей, не производя звуков при жевании, копили чеки, присылаемые запуганными съемщиками, гасили свет в положенный час и засыпали, подключившись к специальному компьютеру, отгонявшему ночные кошмары. Все говорили, что счастливы, — кроме меня. В моих ушах то и дело раздается мерный топот идущих гусиным шагом. Прячась под одеялом, грызя подушку, я подавляю всхлипы. «Бедные муравьишки!».
178. КОНСКОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ
Великий воин обуздал дикого коня и верхом на нем покорял города, страны, континенты. Когда хозяин умер, конь гордо воскликнул: «Я продолжу завоевание!» — и кинулся в атаку. Его убили через несколько мгновений, а тушу бросили собакам.
179. ДА ПОГИБНЕТ ЛУНА!
Великому Диктатору приснился дурной сон: