Все равно, у нее есть сто тысяч, и она может не беспокоиться о будущем…
3
Кабинет Фила, в сущности, являлся предметным воплощением его личности. Здесь еще бродил его дух – хозяин вышел, но вот-вот вернется, – вещи, с которыми он сроднился, к которым испытывал пристрастье. В этом небольшом, со вкусом оформленном помещении можно было почувствовать его увлечения, антипатии и… тайные пороки.
На письменном столе, лицом к входящему, красовался портрет Элен в серебряной рамке. В углу еще один любительский снимок жены, сделанный в Вермонте. В тот субботний день они с утра отправились кататься на лыжах. Вернулись за полдень… Тогда он и щелкнул ее – Элен была в обвисшем громадном мужнем свитере ручной вязки, в лыжной кепке с большим козырьком, надвинутой на самые брови. Разрумянившаяся, с ослепительной улыбкой, затмившей ее прекрасные глаза… Элен вздохнула… Разве можно забыть тот уик-энд. После возвращения на базу разыгралась пурга… Фил купил бутылку красного вина, и они заперлись в домике, разожгли камин и принялись за вино и любовь. Потом, утомленные, заснули; пробудились уже затемно, зверски голодные… Толкнулись в дверь, но не смогли открыть ее. Снегом замело… Пришлось довольствоваться плиткой шоколада, яблоком и баночкой соуса, который Элен купила в магазине сувениров. И вновь отдались любви… Тот уик-энд вместо двух дней продолжался все четыре.
Четыре дня взаперти, как в тюрьме, где было полным-полно счастья…
Элен положила снимки в дорожную сумку и постаралась вычеркнуть их из памяти – вернее, решила до срока забыть о них, сохранить для будущего. Эти воспоминания теперь не имели цены, расходовать их следовало экономно, ведь они – на всю оставшуюся жизнь.
Надолго…
В сумку легли фотографии детей, большой снимок их пса Ирвина…
Посредине стола лежал раскрытый ежедневник. Элен заглянула в него – книжка была раскрыта на понедельнике. Первый рабочий день после того злополучного воскресенья… Четким почерком Фила было выведено: ленч – деловая встреча; в три часа – совещание работников отдела сбыта. Тут же, возле ежедневника, лежало несколько диаграмм, отражавших изменения объемов квартальных продаж.
Элен невольно погрузилась в раздумья – кто тот человек, у которого не состоялась деловая встреча с Филом? О чем во время совещания говорили работники отдела сбыта и кому тогда довелось принимать решение? Кто просматривал эти диаграммы?.. Кто вникал в их смысл?.. Мир мужчин, в котором все эти встречи, совещания, планы, графики являлись чем-то само собой разумеющимся, лежал в бесчетном количестве световых лет от женского царства, где дни были заполнены поездками с компанией подруг в магазины, обсуждением и созиданием туалетов, стиркой, глажением белья, сопливыми носами детишек. Фил и Элен были женаты почти десять лет, и только теперь миссис Дурбан открылось, что она даже примерно не может рассказать – тем более объяснить! – каким же образом ее муж добывал средства к существованию семьи.
Она было сунула ежедневник в сумку, потом раздумала – выбросила в мусорную корзину под столом. Неделей позже она пожалела о подобном легкомыслии. Отцовские записи следовало оставить для Денни.
Левый верхний ящик стола был подозрительно пуст. Возможно, Фил накануне сам освободил его? Или он всегда держал его пустым? Бог с ним, с этим ящиком… Ниже хранилась всякая всячина: наполовину пустая упаковка мятных лепешек «Лайф сейвс», коробка бумажных салфеток, ежегодник «Янки» за 1959 год, какие-то служебные бланки, блокноты для записи, на которых было обозначено: «Из кабинета Фила Дурбана». В нижнем ящике Элен обнаружила детский рисунок, выполненный цветными карандашами – ухмыляющийся зубастый голубой крокодил, и по листу бумаги корявая надпись: «Увидимся позже, аллигатор!» Это был подарок Денни любимому папочке на день рождения.
Элен сглотнула комок, застрявший в горле – отставить слезы! Дома поплачешь!.. С этой мыслью она задвинула ящики, взяла только рисунок сына.