Мы высаживались на Южный мыс ночью, под самым носом у федералистов. Толкали вверх по склону крутого берега Руанты тяжеленные «ахт-ахт», тащили пулеметы, волокли драгоценные бомбометы, ящики с боеприпасами, коробки с пайком и бурдюки с водой… Ни один из нас не верил, что враги просто так отпустят тридцать тысяч человек, которые решили покинуть Сан-Риоль.
Легионеры орудовали саперными лопатками, укрепляя плацдарм, преторианцы как тени скользили во тьме, устанавливая перед линией окопов минные заграждения. Зуавы были там, за холмами, тащили на дистанцию прямой наводки свои полевые пушки, обливаясь потом… И самая подходящая позиция, с которой удобно было накрыть артиллерийским огнем до отказа заполненную пароходами и людьми речную пристань, была именно здесь, на этом берегу, в этих камнях.
На правом фланге обустраивал гнездо вахмистр Перец и подносчик пулеметных лент Фишер, вдоль линии фронта, пригибаясь, пробежал старшина Дыбенко, жизнерадостно скалясь и заряжая неуемной своей энергией легионеров. У бомбометов возились Панкратов и Лемешев, Андреас Фахнерт и Билли-Боб Оушен устанавливали орудия.
— Триста спартанцев, — сказал Стеценко, — Как по́шло. И как я подписался на этот бред?
— Триста имперцев, пятьсот гемайнов… — задумчиво проговорил ван Буурен, — Не так уж и мало!
— И один абиссинец! — заявил Тесфайе и гордо воткнул в каменистую землю древко черного знамени.
— Господи ты Боже мой, — Стеценко прикрыл лицо ладонью, — Трагикомедия!