…Бубенин встал, подошел к окну. На набережной тускло светили фонари, отражаясь стальными бликами в водах Москвы-реки. Умолкли шумные аттракционы парка культуры и отдыха на противоположном берегу, погасило свою огромную гирлянду кольцо обозрения, оставив на самой верхушке мерцающие рубиновые сигнальные огоньки. Столица засыпала.
Он не раз возвращался в мыслях к тому, самому страшному побоищу и к своему неожиданному решению. Может, и неправ был, как считал кто-то в отряде. Может, и в самом деле не по чину-должности много взял на себя.
А если бы не взял? Если бы не вскочил в БТР и не приказал механику-водителю направить машину на толпу китайцев? Они просто смели бы его пограничников, раздавили, затоптали. Даже оставшись потом в живых, какими бы ушли они в последний свой бой 2 марта? Испуганными, морально надломленными или пусть и побитыми, но не побежденными?
Китайцы обвинили его тогда, что он задавил четырех человек. Четырех «мирных рыбаков». На своей стороне, на виду у советских пограничников, установили гробы, как всегда, повесили лозунги, плакаты, и начались бесконечные митинги. Днем и ночью грузовики подвозили свежие силы — молодых, разъяренных людей. Гремела радиоустановка.
В погранотряде его поступок тоже был воспринят неоднозначно. Оживились особисты, уголовное дело завела военная прокуратура. На заставу прилетел сам начальник разведки погранвойск генерал Киженцев с группой офицеров.
Бубенин до сих пор помнит, как по приказу генерала снарядили разведгруппу с ним во главе. Задача такова — скрытно ночью подобраться к китайцам, вскрыть гробы и определить, есть там трупы или нет.
Он взял в этот рейд самых опытных, проверенных подчиненных.
Подползли. Открыли гробы. В них действительно находились замерзшие трупы. Те ли, которых якобы он сбил, другие ли, — трудно сказать. Но трупы были, факт.
Так он и доложил генералу Киженцеву по прибытии, ничего не утаил. Начальник разведки внимательно выслушал его, пограничников, задавал наводящие вопросы и все больше хмурился, мрачнел.
В конце беседы он долго молчал, потом глухо, тяжело спросил:
— Вы понимаете, лейтенант, что подписали себе приговор?
Да, он это прекрасно понимал. Там, на «ледовом побоище», у него не было выбора: не останови он китайцев, потеряй своих солдат, — приговор. Остановил нарушителей границы, сбил — не сбил, надо еще доказать, — опять приговор.
Трудно сказать, почему тогда закрыли уголовное дело, не состоялся «приговор», о котором говорил генерал. Ходили слухи, что, когда об этом происшествии доложили Генеральному секретарю Леониду Брежневу, он ответил: действия пограничников следует одобрить. А может, мартовские события 1969 года «помогли». Получилось, на войне как на войне — после Даманского, выходило, не под приговор подводить надо, а награждать. Наградили.
Но кто знает, что произошло в верхах за эти пять лет. Может, китайцы вновь вспомнили засевшего им в печенки начальника заставы. Иного объяснения Бубенин для себя не находил.
На следующее утро за ним приехали те же сотрудники, что встречали в аэропорту. Куда теперь лежал его путь? Может, в прокуратуру? Оказалось, на площадь Дзержинского, нынешнюю Лубянку, в управление пограничных войск КГБ СССР.
Началось хождение по высоким кабинетам. Сопровождающий провожал его в приемную какого-то начальника и докладывал дежурному офицеру:
— Майор Бубенин…
Офицер понимающе кивал и заходил к шефу. Через минуту-другую майора приглашали в кабинет. Виталий Дмитриевич чувствовал, что это какие-то большие начальники Комитета госбезопасности, но кто эти люди, оставалось загадкой.
Сами они не представлялись, одеты были не в форму, а в штатские костюмы, так что об их званиях можно было только догадываться. Майор с границы, для которого начальником является командир погранотряда, а командующий округом — заоблачная высота, разумеется, не знал и не мог знать высший эшелон руководителей Комитета госбезопасности. А это были именно они. Позже Бубенин узнает, что водили его по кабинетам членов коллегии КГБ, и те самые штатские, интеллигентные, негромкие собеседники майора носили звания генерал-полковников и возглавляли ведущие Главные управления.
Но тогда лампасов он не видел, погон с большими звездами, перед которыми обычно теряется гарнизонный войсковой люд, — тоже, потому и не робел, отвечал прямо, честно, открыто — что знал, как думал.
Поразительно, но первый день собеседований для прояснения его судьбы ровным счетом ничего не дал. Высокие начальники, как казалось ему, говорили обо всем, только не о том, зачем его вызвали в Москву.