Себастьян.
Моя мама говорит, у вас не улыбают. Потому что вы – снежные человеки. В Колумбии все улыбаются, потому что солнце в нас бывает даже ночью.Катя.
У вас есть час, когда разрешают стрелять. Все улыбаются от страха. Любая старушка в аптеке может достать из авоськи ствол и выстрелить в неулыбающегося ей фармацевта, потому что ей так захотелось. На всякий случай лучше улыбаться.Себастьян.
А почему у вас на всякий случай не улыбают друг друга?Катя.
Улыбаться можно только своим. Если ты улыбаешься чужому, значит, ты смеешься над ним.Себастьян.
А почему без войны ты говоришь «свой» и «чужой»?Катя.
В России всегда война.Себастьян.
Потому что вас все хотят?Катя.
Потому что хотят нашу землю, а нас не хотят.Себастьян.
У вас слишком много земли, разной. Холодной и горячей. Вам много.Катя.
Сколько есть, вся наша.Себастьян.
Но ты же говоришь «свой» и «чужой» о своих, а не про тех, кто снаружи.Катя.
У нас очень много чужих хотели стать своими, поэтому теперь не разобраться кто свой, а кто чужой.Себастьян.
Катюшкинья, но ведь я не чужой?Катя.
Мне не чужой. А всем остальным… тебе надо стараться, мужик.Себастьян.
Что такое шурка?Катя.
Это имя.Себастьян.
Это чтоб обижать имя? Это для женщин имя?Катя.
Нет, это и для женщин, и для мужчин. Это не обидное имя, обычное. У нас в России так главного поэта зовут.Себастьян.
Шурка?Катя.
Да, Шурка – полностью Александр. Александр Пушкин. Он, кстати, тоже из приезжих. Из черных.Себастьян.
Очень черных?Катя
Себастьян.
Он был раб?Катя.
Нет.Себастьян.
Нельзя говорить «нигер».Катя.
В России можно. У нас никогда не было рабов.Себастьян.
А как определить: кто на кого должен работать, когда у всех одинаковая кожа. Белый белому чистит бутс?Катя.
Если твой отец чистит бутс, то и ты чистишь бутс.Себастьян.
Белые рабы – это… Это еще хуже.Катя.
Нет, им платили, им давали землю.Себастьян.
Почему им плохо?Катя.
Они не хотели чистить бутс.Себастьян.
Никто не хочет чистить бутс. Но тогда все будут ходить в грязных бутс.Катя.
Ты прав. Поэтому пока ты чужой, придется этим заняться.Себастьян.
Да, в Колумбии я не таскал коробки. Но я люблю тебя. Люблю и таскаю коробки. Ты говоришь «свой» и «чужой», а главный этот ваш скривер…Катя.
Поэт.Себастьян.
Поэт. Афроамериканец. Он чужой, самый главный. У вас к нему, к чужому, гордость, а он – не ваш. Вот у нас в Колумбии гордость к Шакире.Катя.
Ну ты сравнил…Себастьян.
Стоп! Стоп! У нас гордость к ней, ее знает весь мир. И Пушкин знает весь мир. Но Пушкин – афроамериканец, а Шакира из Колумбия.Катя.
Ваша Шакира недавно опозорилась, потому что не могла спеть гимн Колумбии, ты сам говорил. Пушкин знал русский язык, как никто до него и после него не знал. Не зли меня, Себастьян! Ты знаешь еще мало слов и мне невозможно объяснить тебе, почему слова «Пушкин» и «афроамериканец» не могут стоять рядом.Себастьян.
Потому-то ты, как все русские, просто не любишь американцев. Потому-то всех к ним зависть.Катя.
Потому что у нас есть святое.Себастьян.
Я не понял. Бог?Катя.
Пушкин.Себастьян.
Но ты же говорила, любишь Броцки.Катя.
При чем тут мой любимый поэт? У каждого любимый поэт свой. Пушкин – не любимый, он главный.Себастьян.
Вы любите один, а главный у вас всегда другой. Вы любите белый, вы плачете над их песней, вы говорите, что царь теперь святой, а главный – Ленин! Вы любите Броцки, а главный – Пушкин. Вы не помощь старый, а главный праздник, не когда родился Иисус, а когда ваш старый победил в войне… Я не понимаю, почему я Шурка, если я Себастьян и почему смеются, когда бьют!Катя
Себастьян.
Меня поймали сегодня в дырке…Катя.
В арке?Себастьян.
В арке. Сказали, что я – Шурка.Катя.
Чурка?Себастьян.
Да, что я – чурка и улыбались. Я тоже улыбнул их. У нас всегда, когда улыбают, в ответ тоже улыбают. А они стали бить.Катя
Себастьян.
Так. Так. Каждую неделю так и вот так.Катя.
Давай я буду тебя встречать с работы, они не подойдут, если мы будем вместе.Себастьян.
Потому что у тебя коса блонд?Катя.
Ну и поэтому тоже.Себастьян.
Я – мужик?Катя.
Ты – мужик. Ты самый лучший мужик. Ты мой любимый мужик.Себастьян.
Мужик должен встречать, чтобы не били.Катя.
Но меня никто не бьет.Себастьян.
Я не могу больше. Мне надоело, я всегда здесь слабый. Ты даже в автобус говоришь за меня: ос-та-но-вите здес, пожалу-уста… Потому что не хочешь, чтоб слышали, я говорю плохо. Я всегда буду плохо! За меня всегда стыд!