Познакомился я и с двумя рассерженными письмами членов семьи скульптора СМ. Орлова — одного из авторов памятника Юрию Долгорукому в Москве. На А.С. Орлова произвела крайне неблагоприятное впечатление притча о создании памятника основателю Москвы. Орловы обвиняют меня в том, что я "с беспардонной злобностью клеветника-обывателя" стремлюсь "унижать достоинство и топтать творчество известных советских художников, самовольно искажая историческую правду". Новое — это хорошо забытое старое: "мещанская прогулка по аллеям истории", "копилка исторических анекдотов на потребу обывательской пошлости", — так 9 мая 1936 года писала «Правда» о "Голубой книге" М. Зощенко. Что же действительно компрометирует достоинство скульптора С.М. Орлова, этот некогда популярный слог, которым написаны письма его родственников, или пересказанная мной народная притча, кстати, бытующая и сегодня в устной молве? Нельзя сказать, что один из авторов памятника — скульптор С.М. Орлов предстает в этой легенде в сугубо отрицательном виде. Он выглядит привлекательно как мастер миниатюрной анималистической скульптуры, вызывающей интерес советских и иностранных зрителей. Скульптор проявляет бесстрашие и неподкупность в единоборстве с всесильным Молотовым. Вместе с тем, в рассказе приведены слова Ильи Эренбурга, отрицательно характеризующие памятник Долгорукому. То, что Коненков отзывается положительно о С.М. Орлове, о чем напоминает А.С Орлов, не меняет дела: 1) Коненков говорит не о памятнике Долгорукому и не о соответствующем периоде творчества скульптора; 2) оба историческое значение, даже если какое-то из них ошибочно.
Родственникам Орлова, которые пожаловались на меня сразу в четыре высоких адреса, хочу напомнить историю, случившуюся с собратом Орлова по искусству — с Микеланджело. Расписывая Сикстинскую капеллу, художник изобразил своего врага церемониймейстера папского двора Бьяджо де Газена стоящим у врат ада в виде Цербера. Высокий чиновник был оскорблен и пожаловался "на самый верх". Папа рассудил: "Человек, попавший в ад, находится вне компетенции папы".
Я не был знаком с С.М. Орловым, и у меня нет никаких оснований относиться отрицательно к талантливому мастеру фарфоровых композиций, хотя монументальное его творчество и мне кажется неудачным. Не я, а народное сознание увидело историю памятника Долгорукому в несколько курьезном виде. А человек, попавший в народную легенду, находится вне компетенции любых самых высоких инстанций. Критическая оценка памятника Долгорукому присуща и ряду искусствоведов. Так, В.Л. Мейланд характеризует эту скульптуру как плод художественного мышления позднего сталинизма.
Потомки Фальконе вряд ли стали бы жаловаться в инстанции, если бы кто-либо усомнился в достоинствах "Медного всадника". Шедевру не страшно даже резкое мнение. Среднее же произведение всегда уязвимо. Его не уберечь от критики даже высокими и почетными званиями, на которые ссылаются родственники СМ. Орлова. Разве за последние годы не упал на шкале ценностей ряд лауреатов Государственной и даже Ленинской премии и разве не поднялись высоко вверх М. Булгаков и А. Платонов, никогда не имевшие ни премий, ни званий? Я уж не говорю, что стало с литературным авторитетом пятижды героя, лауреата всех возможных премий и кавалера всех мыслимых орденов.
Главный пафос писем семьи Орловых в инстанции: запретить анекдоты и предания вообще и их публикацию в особенности. Не стоит обсуждать эту несвоевременную проблему, попавшую в письмо Орловых из тех же годов, что и их слог: запретительство в принципе противопоказано культуре, для которой важно обсуждение даже того, что хотелось бы запретить.
Проявим терпимость и терпение: история все расставит по своим местам.
Закрытость и суровость нашего общества приучила нас к тому, что стать объектом критики — это или испортить карьеру или даже попасть "Куда Следует". Вспоминаю огорчение одного зарубежного художника: "Моя слава пошла на убыль: обо мне перестали рассказывать анекдоты". Когда де Голль был президентом, редкая газета Франции обходилась без карикатуры на него, и это не помешало ни прижизненному авторитету, ни посмертной славе генерала.
Прижизненные же бесконечные восхваления Сталина не спасли его от посмертного бесславия и свержения его бесчисленных прижизненных памятников с пьедесталов.
В историческом процессе смех не разрушает достоинство и лишь ничтожеству грозит забвением и презрением.
"Жадною толпой стоявшие у трона "тирана могут быть недовольны этой книгой. Они, как бурбоны, ничего не забыли и ничему не научились. Впрочем, ничего не забыли из своих заслуг и наград и все забыли из своего палачества, лизоблюдства, своекорыстия, подхалимства, карьеризма. Они могут сказать, что то, что описано в этой книге, было не совсем так или совсем не так.