Все считали, что ему повезло. Второй председатель колхоза, сменивший на посту Ивана Самойлова, угодил в тюрьму вместе с Кешкой за то, что не сумел вовремя убрать урожай на полях и, упустив время, отправил под снег зерновые и картошку.
Со статьей вредителя и сроком в двадцать пять лет его привезли в Колымскую номерную зону.
Начальство, глянув в дело, усмехнулось и предложило:
— Сотрудничать согласны, Кондратьев?
— И не подумаю! Хватит с меня! Насотрудничался по горло! Я им помогал, а они меня — посадили. Чего от вас ждать за доброе? Нет! Я, как все. Хоть не обидно будет! — отказался наотрез.
— Ну, что ж, вам виднее! — согласились без уговоров и отправили в барак к воровской шпане.
— Ой, блядь, новый, свежак прихилял, — вскочил приветливо навстречу верткий косоглазый мужик. И, угодливо ухватив мешок с вещичками, предложил тут же: — Давай ко мне. А то я своего соседа вчера в очко продул, теперь на кон поставить некого…
— Чего? — дернулся из его руки Кондратьев и, ошалело шаря глазами по шконкам, увидел в углу пустую, рванул вещички из рук косого и сказал: — Я сам устроюсь. Ты иди. Не мельтеши перед глазами. Ищи другого соседа.
Но мужик оказался привязчивым, как репейник.
— Может, чайку желаешь? Нет? Тогда пайку купи. Небось склянку притащил с собой? — полез меж ног руками. И, убедившись, что новый жилец не принес с собой ни водки, ни чаю, ни денег, удивился несказанно: — Ты что, фрайер? Кто тебя сюда сунул? Кто в ходку так мотает, порожняком? А ну, сквози с барака! — хотел выкинуть мешок из дверей. Но не таков был Кондратьев, чтобы его кто-то выкинул помимо его воли.
Он выдернул мешок, закинул его на шконку и, придавив мужика к стене, прихваченного за ворот в углу, сказал тихо, веско:
— Я тебе — не ровня! Воевал! Станешь базарить, в землю по уши вобью!
Косой удивился напористой хватке и, отойдя к своим, зашептался.
Кондратьев располагался основательно. Он не оглядывался на мужиков, сидевших у стола. Знал, познакомиться с ними всегда успеет. И поговорить. Л пока, после изнурительного этапа, отдохнуть надо, в себя прийти. Подготовить место для отдыха. Знал, такое за него никто не сделает.
Мужики исподтишка следили за ним. А он умылся, почистил зубы, причесался. Порывшись в мешке, переоделся в чистое белье и завалился на шконку. Ждал, когда пригласят обедать. Ведь с самого вчерашнего вечера ничего не ел.
Пока привезли в зону, пока прошел шмон и беседу, проверили вещи, времени немало прошло. Он еще в этапе сумел убедить, уговорить себя — не отчаиваться, не переживать. Воспринять все, как есть. Пока что-то не изменится, не убивать самого себя всякими воспоминаниями.
Угнетало лишь то, что попал он на Колыму — к черту на кулички. Где ему предстояло прожить много лет и зим.
Олег Дмитриевич уже стал дремать, когда услышал над самым ухом:
— А хмырь кемарит, как падла! Решил без навара втереться к нам! Ну и козел!
Кондратьев открыл глаза. И удивленно оглядел мужиков, столпившихся возле его шконки.
— Что нужно? — спросил, даже не привстав.
— Ты, пидор, к теще нарисовался? Чего дрыхнешь? Где навар? На халяву лишь на параше сидят! Гони долю!
— За что? — не понял Кондратьев.
— Много будешь базлать, быстро похудеешь. Тряси торбу! Что там у тебя? В сидоре! Может, и оставим дышать, — выхватили мешок из-под головы и тут же вытряхнули на пол все содержимое.
Мужики налетели на тряпки. Расхватали рубашки, свитеры, носки и шарф. Даже нижним бельем не побрезговали.
В секунду от содержимого остались лишь мочалка, зубная щетка и расческа.
Олег Дмитриевич стоял огорошенный, не сразу сообразив, что произошло. А мужики, осклабившись, расселись на его шконке. Теперь они согласны были познакомиться.
Олег Дмитриевич Кондратьев считал себя человеком тертым. И решил не поднимать кипеж из-за барахла.
Коротко узнав о новых знакомых, он рассказал им о себе. Ничего не скрывая, за что осужден. Ни словом не обмолвился лишь о своем сотрудничестве с органами.
— Темнит паскуда! Ну с хрена ли его— мужика, к нам подсунули? — не поверил косой вслух.
— Ты не ссы, тут все свои. Коль спиздил что-нибудь, расколись. Может, в своей колхозной малине чужой положняк увел? Иль на наваре кентов обжал? — спрашивал Кондратьева кряжистый седой мужик, какого ворюги меж собой звали не иначе как Бляшка.
— Не воровал. Не потому, что не умею иль не хочу. Убежденье мое такое — собственным трудом жить, — ответил Олег Дмитриевич.
— Ты что ж, мать твою! Выходит, воры «не пашут»? А кто вместо нас на дело ходит? Иль это кайф по-твоему? Да вор, чтоб твой колган еще три века гнил, больше десятка мужиков на воле вкалывает. Всякую минуту! И зенки, и клешни, и копыта всегда наготове. А уж тыква только и думает, где что стыздить. Клешни сами гребут. Ходули, чуть что, враз — сквозняк и крышка! Был и нету… А ты тут ботаешь? Тебе и не снилось столько, сколько вор пашет, — возмущался Бляшка, побагровев до самой шеи.
— Я не вор. И никогда им не был, — ответил Кондратьев, давая знать, что с новыми знакомыми у него нет ничего общего.