— Тетя доктор сказала, что я очень храбрая.
— Правда?
— Она сказала, что никогда не видела такую храбрую девочку.
Клара горделиво выпятила грудь.
Врач, которая делала томографию, произвела на девочку сильное впечатление. Клара без конца о ней говорила.
— Она мне показала мой мозг. Весь разноцветный. Тетя доктор сказала, что может видеть мои мысли. Но я видела только разноцветные пятнышки. Как ты думаешь, папа, тетя-доктор умеет читать мысли?
— Компьютер не может читать мысли. Он показывает электрические импульсы в мозге. Видны эмоции, то, что ты чувствуешь.
— Электричество в мозге? Как в лампочке?
— Именно.
— Значит, тетя-доктор могла понять, что я чувствую?
— Разумеется.
— А ты знаешь, как ее зовут?
Я знал, но притворился, будто не знаю.
— Понятия не имею, золотце.
— Элизабетта, — произнесла она по слогам. — Сколько букв в этом слове?
— Десять.
— Красивое имя.
— И мне так кажется.
— Как ты думаешь, я, когда вырасту, смогу стать доктором и лечить мозг?
— Конечно, маленькая.
Так продолжалось, пока мы не заметили, что Клара начала уставать. Она растягивала слова, мотала головой. Личико побледнело.
Вернер встал из-за стола.
— Думаю, дедушке пора спать.
— Дедуля… — проговорила Клара, широко раскрывая глаза (они, как я подметил, покраснели и слипались), — посиди еще немножко.
Вернер поцеловал ее в лоб.
— Ты не устала?
— Я не устала.
— Совсем-совсем?
— Только немножко.
Вернер распрощался, а я отнес Клару в постель. Не успел я погасить свет, как она заснула. Я прикрыл дверь и спустился в кухню.
Аннелизе сидела в скованной, напряженной позе. В руках — банка форста.
Мне не понравился ее взгляд, не понравилось, как она выпила пиво одним глотком.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Я знал о чем и знал, чем все кончится.
Уж никак не хеппи-эндом.
Тогда я взял ее за руки и раскрыл перед ней свое сердце.
— Знаю, что ты хочешь мне сказать. Но лучше не надо. Дай мне месяц. Если через месяц ты все еще захочешь сказать мне то, о чем думаешь сейчас, я тебя выслушаю. Один месяц. Не больше. Сделай это ради меня.
Аннелизе закусила прядку волос.
— Один месяц.
— Не больше. Потом, если увидишь… — У меня не хватило духу закончить.
— Ради Клары, — заключила она. — Ради Клары.
И встала.
— Но ты будешь спать в кабинете. Мне… — голос ее пресекся, — мне невыносимо.
Заговорщики действовали весьма искусно. Ни Аннелизе, ни я ни о чем не догадывались до последнего момента.
Около половины седьмого Вернер появился у нас, нагруженный продуктами, поздоровался и без лишних слов скрылся в кухне вместе с Кларой. Аннелизе снова стала смотреть телевизор, я же опять залез в свою нынешнюю нору, где часами глядел в потолок и пытался что-то читать.
Бесполезно. Мысли мои блуждали. Я как будто шел по канату. Под ногами разверзалась бездна одиночества. Вернер все увидел правильно: тишина не подходила мне. Мне не улыбалось провести остаток жизни, лежа на раскладушке (как сейчас) и вслушиваясь в звуки дома, из которого ушла жизнь.
Когда я в последний раз слышал, как Аннелизе смеется? Слишком давно.
Погруженный в такие мрачные мысли, я не заметил, как прошло время. Около восьми ко мне постучали. Показалась Клара. На ней было элегантное огненно-красное платье, волосы стянуты обручем. Я подметил, что и глаза у нее накрашены. Пленительное сочетание забавного и прелестного.
— Привет, малышка.
— Господин Сэлинджер, — проговорила она самым светским тоном, — ужин готов.
Я вытаращил глаза:
— Что ты сказала?
— Ужин, — повторила она, теряя терпение, — ужин подан, господин Сэлинджер.
— Ужин… — тупо пробормотал я.
— И наденьте галстук.
— У меня нет галстука, золотце. И я не понимаю, что…
Сделав несколько шагов, Клара подошла ко мне совсем близко. Поскольку я сидел, наши глаза оказались на одном уровне. В ее глазах я прочел решимость, какую девочка могла унаследовать только от матери. От Аннелизе. Клара уперлась кулачками в бока. Просто до ужаса милая.
— У тебя есть галстук, папа. Чтобы через пять минут ты был готов. Поторопись.
И она величественно удалилась.
Галстук нашелся.
Спустившись вниз, я обнаружил, что Вернер все устроил с размахом. Посредине салона больше не стояло мое любимое кресло. На его месте появился стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, раскупоренная бутылка вина (я взглянул на этикетку: крафусс 2008 года, наверное, стоит целое состояние), даже свеча, чей яркий огонек выделялся в полутьме, в которую была погружена комната.
За столом сидела Аннелизе.
У меня перехватило дыхание. Она была просто прекрасна.
На ней было маленькое черное платье, напомнившее мне премьеру второго сезона «Команды роуди», — вечер, который она окрестила своим «дебютом в обществе» (когда мы вошли в тот кинозал на Бродвее, все, даже мистер Смит, поразевали рты, а Аннелизе в ужасе шептала: «Не бросай меня одну, не бросай меня одну, не смей бросать меня одну»); нитка жемчуга, чтобы подчеркнуть изящество гибкой шеи; волосы собраны на затылке в безупречный узел.
Она встала, чуть коснулась губами моей щеки.
— Для тебя это тоже сюрприз?
— Да, — кивнул я, не переставая любоваться ею.
Ослепленный.
Боже, как мне ее не хватало.
— Господа…