– Я найду тебя, Шарлотта. Вернусь к тебе мужчиной, который заслуживает тебя. Настоящим человеком, а не калекой. Не прощайся со мной. Жди меня. Пожалуйста. Больше я тебя ни о чем и никогда не попрошу. Жди меня. Верь мне, и я вернусь к тебе. Клянусь. Хорошо?
– Нет, – я вцепилась в него, – я не могу…
Он взял в руки мое мокрое от слез лицо, его ореховые глаза сияли.
– Я люблю тебя, Шарлотта, – надломлено сказал он. – Люблю больше, чем себя, и только поэтому мне хватит духу выйти сейчас за дверь.
Я закрыла глаза, ощущая его губы на своих губах. Он обнимал меня, и я чувствовала исходящую от него боль. Ной порывисто поцеловал меня, а потом отстранился. С его губ сорвался короткий болезненный стон. Руки отпустили меня.
Я долгое время не открывала глаз, видя только тьму. Когда я их открыла, дом был пуст. Ной ушел.
Глава 34
– Готова? – спросила Мелани.
– Не знаю, – ответила я, и это была правда. Казалось, желудок хочет выбраться через горло, по коже бегали мурашки. – Я напугана и в то же время спокойна. Как это возможно?
– Ты напугана, потому что тебе предстоит это сделать, а спокойна, потому что это неизбежно.
Я благодарно сжала ее ладонь.
Вестибюль концертного зала имени Элис Тулли в Линкольн-центре был забит надеющимися на успех скрипачами, но я также заметила несколько музыкантов с большими футлярами для виолончелей и контрабасов. Это место должно было нервировать меня, ведь именно тут Кит со своим квартетом проводил прослушивание. Мое последнее до сегодняшнего дня. Однако Кит, его ложь и предательство были невероятно далеки и не касались моей души.
– Как скрипка? – спросила подруга. – Бен обещал, что звучание будет сносным.
– Хорошая, но ощущения странные. Всю неделю мне чудилось, что я играю на украденном инструменте.
– Кстати об этом, от полиции нет вестей?
– Моя скрипка пропала, но я не ожидала вернуть ее.
Мы замолчали, так как в вестибюль вышел молодой мужчина в очках, облегающем свитере и клетчатых брюках.
– Грегори Картер?
Преисполненный надежд скрипач поднялся и последовал за мужчиной за кулисы.
– Картер. Скоро твоя очередь, – заметила Мелани. Она оглядела меня с ног до головы. – Хорошо выглядишь. Действительно хорошо. Словно повзрослела на десять лет.
– По-твоему, это комплимент? – усмехнулась я.
– Я имела в виду не лицо, а глаза. Ты обрела мудрость, подруга.
– Не чувствую этого, – я опустила взгляд на руки. – Я скучаю по нему. Сильно скучаю, Мел.
Она поджала губы.
– Он все еще в Коннектикуте?
– Не знаю, наверное. Я понятия не имею, где он и чем занимается…
– Он хочет, чтобы ты прошла прослушивание, – мягко напомнила Мелани, – потому что знает: так будет лучше для тебя.
Я смахнула слезы.
– Знаю, и это правда. Но лучше всего мне будет с ним, хотя он и не осознает этого. Во всяком случае, пока.
– Дай ему время.
Я поерзала на стуле и огляделась.
– Не представляю, чего ждать от себя, когда меня вызовут. Не знаю, что случится, когда буду играть. Я могу выступить превосходно или разрыдаться как дура. Если я справлюсь, то будет ли этого достаточно, чтобы получить место в оркестре? Здесь полно талантов. Кто-нибудь из них будет лучше меня и уж точно более подготовленным.
Мелани издала долгий вздох, полный наигранного страдания.
– Я буду скучать по тебе, когда ты будешь гастролировать по Европе.
– Ага, как же, – фыркнула я. – Точно не соскучишься, когда я провалю это прослушивание и, став бездомной, перееду жить к тебе с Сашей.
Вернулся худощавый мужчина в клетчатых брюках.
– Шарлотта Конрой?
– Черт, – я поднялась, сжав в руке одолженную скрипку.
– Ни пуха ни пера, – Мелани показала мне большой палец.
Я кивнула и последовала за мужчиной.
Ради Ноя. Ради Криса. Ради себя.
На сцене поставили ширму, отгораживающую меня от зрительских мест, но я прошла достаточно прослушиваний, чтобы ясно представлять себе, что находится по ту сторону. Несколько руководителей – три или больше – сидят в середине ряда, перед ними установлен столик. Они уже просмотрели мою заявку с тремя музыкальными произведениями, которые я готова для них сыграть: Сибелиус, Мендельсон и Моцарт.
Молодой мужчина провел меня к стулу за ширмой.
– Сидеть необязательно, вы можете играть стоя, – сказал он с ярко выраженным немецким акцентом, по-доброму улыбаясь.
Говорить мне не разрешалось. Во избежание предвзятости руководители должны были знать только мое имя и ничего больше. Поэтому я кивнула и сделала успокаивающий вдох. После чего села на стул и достала из футляра свою одолженную скрипку, хорошую модель среднего уровня. Она больше подходила для студентов или непрофессиональных музыкантов. Качественный инструмент, но не классика. Достаточно ли будет ее звучания? Хороша ли будет моя игра?
– Шарлотта Конрой, – произнес женский голос из зала. Возможно, Сабины Гесслер, руководительницы венского гастрольного оркестра. – Каденцию Моцарта, будьте добры.
Я тяжело сглотнула. Разумеется, Моцарт. И не просто Моцарт, а каденция из концерта, в которой скрипач отрывается от оркестра и отдает музыке всю свою душу. Всю вспышку эмоций. Становится пульсирующим сердцем произведения.