Сама она, конечно, не сделала ничего, чтобы внести свой вклад в огромное богатство мужа, но Альва воспринимала эти деньги как свои собственные, будто заработала их потом и кровью. Впрочем, Вилли тоже их не заработал. Себя она убеждала, что будет щедрой и великодушной, но в действительности она пока еще не готова была жертвовать значительные суммы – даже на самые благородные цели. Ее не покидал страх, что ей с мужем останется недостаточно. А им столько всего было нужно, они столько всего хотели или просто должны были иметь.
Альву распирало от самодовольства, как она ни старалась этому противостоять. Теперь она была состоятельнее Мэйми, Тесси, Пенелопы и всех остальных своих богатых приятельниц. Она почти жалела их.
Стараясь не думать об этом, она сосредоточилась на другом: они с Вилли собирались переехать в новый дом. Альва была фактически на восьмом месяце беременности, когда зачитывали завещание, и они с Вилли тотчас же заговорили о том, чтобы начать строительство нового, более просторного дома, который она убрала бы по своему усмотрению. Время пришло.
Буквально через два месяца после смерти Командора, 2 марта 1877 года, Альва родила их первенца. Когда акушерка вложила ей в руки новорожденную, она утратил дар речи. Малышка была восхитительна. Красавица с темными волосами, как у Вилли, и синими глазами Альвы. По лицу Альвы потекли слезы. Она была потрясена: это же настоящее чудо, этот ребенок появился на свет из ее чрева. Она создала эту крохотную жизнь, и теперь девочка принадлежит ей навеки. Навсегда.
И тут вдруг маленькое личико сморщилось, покраснело, грудка малышки затрепетала, и она стала надрываться криком. Альва оцепенела.
– Что с ней?
– Ничего. Просто она хочет есть. – Улыбаясь, акушерка приложила малышку к груди Альвы. Крошечный ротик сомкнулся вокруг соска, но у девочки еще не хватало силенок, чтобы сосать энергично. Ничего не произошло. Молоко не потекло. Альве нечего было дать дочери. В ту секунду она осознала, что эта новая жизнь полностью зависит от нее, а она не в состоянии о ней позаботиться. Не может исполнить свою первейшую материнскую обязанность – накормить дочь. Альву захлестнул страх. Она не готова быть матерью. Сама не справится. Охваченная паникой, она заплакала. Акушерка забрала у нее ребенка.
– Ничего страшного, – заверила она Альву. – Позже еще раз попробуете.
Но девочка заходилась криком, и Альва рыдала вместе с ней. Ничего не могла с собой поделать. Ей отчаянно хотелось, чтобы ее собственная мать была жива, сейчас находилась рядом с ней, научила бы ее, как и что делать. Она не желала видеть ни Элис, ни Луизу, которые указывали бы ей на ее ошибки. Сестры еще не вернулись из Мобила, куда они отправились навестить пожилую тетю. К тому же ни одна из них замужем не была, так что они тоже не знали, как обращаться с новорожденными. Консуэло была в Европе, у Эмили все время отнимал ее собственный ребенок, и, соответственно, из друзей в ее распоряжении оставался один Джеремайя, а в данной ситуации он бы ей ничем не помог. Никогда еще Альва не чувствовала себя столь одинокой. Она зарыдала громче, не в силах остановиться. Голова отяжелела, в висках стучало, тело словно выкрутили. Все болело.
В какой-то момент она окончательно выдохлась и погрузилась в беспокойное забытье. Утром следующего дня она проснулась рано. Вилли Кей крепко спал в кресле у ее кровати. Волосы его были всклокочены, одежда измята, на щеках и подбородке темнела щетина. Она заволновалась, что он проснется с болью в шее. Сиделка сообщила, что муж просидел возле нее всю ночь, хотел убедиться, что «обе его девочки» живы и здоровы.
Глядя на спящего мужа, Альва осознала, что она вовсе не одинока. У нее есть Вилли Кей и есть дочка. Своя семья. Она не могла бы объяснить, прочему этот очевидный факт раньше не пришел ей в голову, но теперь, когда малышка снова заплакала, Альва не запаниковала. Она знала, что нужно ее ребенку. Сиделка вложила ей в руки новорожденную, и она восприняла это как нечто естественное – как будто так было всегда. Крошечный ротик обнял ее сосок, и Альва почувствовала, как силы возвращаются к ней.