Тут я напрягаюсь. На мне чей-то взгляд, я его чувствую. Тихое мурлыканье кошки говорит мне, что за мной наблюдают не из дома Марты и Джека, а из другого места. Пэтси следит за мной проницательным взглядом до тех пор, пока я не подхожу к ней. Дэвис удобно устроился у нее на руках. Она гладит по шерстке своими страдающими от артрита пальцами.
Пэтси яростно набрасывается на меня со словами:
— Тебе повезло с Алексом, знаешь ли.
Я вздыхаю. Разговор с Пэтси нельзя было бы назвать настоящим, если бы она так или иначе не придралась ко мне.
— Я знаю, — таким грубоватым образом она желает мне добра, но я сосредоточена на другом.
Тетя Пэтси подходит ближе.
— Я видела, как тебя увезли на «Скорой». Настоящая свистопляска. Надеюсь, теперь ты в порядке?
— Да, все хорошо, — внезапно я мысленно переношусь в тот день, когда в последний раз видела их с Алексом. Как она расстроилась, когда заговорила о Джоне Питерсе и его семье. Как склонила голову и поспешно вышла из комнаты. Тогда, как и сейчас, у меня создалось впечатление, что она не рассказала всего, что могла бы. Что она скрывала и скрывает до сих пор какой-то секрет.
Я перехожу к делу:
— Что за человек был Джон Питерс? Он был хирургом-травматологом, не так ли?
Теперь она выглядит так, как будто я вынесла ей смертный приговор. В одно мгновение ее рука перестает гладить кота и вцепляется в него.
Пэтси быстро направляется к двери.
— Ну, мне нужно идти…
— Я жила в том доме. Или, по крайней мере, бывала там, — я выдыхаю и расправляю грудь. Говорить это вслух становится все легче, слова звучат все более естественно.
Пэтси внезапно останавливается. Поворачивается ко мне наполовину, округлив рот в форме буквы «О». Потом сдвигает брови и пристально смотрит на меня.
— Я помню всех на этой улице. И не припомню, чтобы раньше видела тебя.
— Расскажите мне, что вы знаете о том, что случилось с Джоном и его семьей в девяносто восьмом?
— В девяносто восьмом? — она пищит, произнося дату. Ее голова качается с такой силой, что я удивляюсь, как она не слетает с плеч. — Я не помню тот год. Да, я навещала дочку в Канаде…
— Почему вы не скажете мне правду?
Она резко разворачивается ко мне, и я замечаю, как покраснело и омрачилось ее лицо.
— Потому что не могу.
По моим венам разливается предвкушение, а сердце бьется с силой и мощью буйного пламени.
— Здесь только мы с вами. Больше никто не узнает.
Пэтси опасливо переводит взгляд на дом Марты и Джека. Только тут до меня доходит, что эту женщину что-то пугает до ужаса.
Я шепчу:
— Чего вы боитесь? Они вам угрожают?
Я вспоминаю публичный скандал из-за смерти Бетти. Джек гневно упрекнул ее в том, что она вызвала полицию, а Пэтси клялась и божилась, что не вызывала. В тот момент она была напугана тем, что Джек подозревал в этом ее. Что же здесь происходит?
Она переводит взгляд обратно на меня и нервно облизывает языком нижнюю губу. Дэвис трется головой о ее грудь. В конце концов она говорит мне:
— Я не хочу попасть за решетку.
— В тюрьму? — Я в замешательстве, в растерянности. — Я не понимаю.
Она снова подходит ко мне. Для пожилой женщины она двигается очень живо.
— Это он. Говорит мне, что, если я открою пасть про ее прошлые дела, он сдаст меня в полицию.
— Вы имеете в виду Джека?
Пэтси резко закатывает глаза.
— Ну, не папу же римского, — огрызается она. Тут ее лицо тускнеет. — Я сделала это только из-за боли.
Я сопротивляюсь сильнейшему порыву перебить ее, понимая, что она наконец-то открывается мне.
Пэтси машет рукой с согнутыми от артрита пальцами.
— Лекарства от артрита, которые мне выписал доктор, просто иногда не помогали, — ее грудь печально вздымается. — Вот почему я так скучаю по своей Бетти. Она знала, когда боль усиливалась, запрыгивала мне на колени и лизала руки, словно пытаясь ее прогнать. Мою боль действительно облегчало то, что он выращивает в саду.
— Вы имеете в виду марихуану?
Она кивает.
— Когда мы еще разговаривали, я рассказала ему о своем недуге. Он сказал, что у него есть кое-что, что может мне помочь, — ее лицо замирает от удовольствия. — О, это сработало. И вообще я почувствовала себя прекрасно.
Я пытаюсь представить себе образ Пэтси, курящей косяк перед камином.
— Конечно, он заманил меня в свою паутину, потому что я знала: то, что я курю, противозаконно. Когда я сказала ему, что засужу их из-за сада, он был в ярости. Сказал, что если я хоть слово скажу о том, что он выращивает, он сообщит им, что я его самый крупный клиент, — ее лицо выражает печаль. — Вот будет позор, если моя семья об этом узнает.
— Вы просто пытались спастись. Облегчить боль. За это копы не посадят вас за решетку. Они заинтересованы в поимке дилеров, а не потребителей.
Она крепче обнимает Дэвиса, оценивающе глядя на меня. Ее голос звучит тихо.
— В 1998 году семья Джона исчезла отсюда в одночасье. Так грустно, что он расстался со своей очаровательной женой. Такая милая женщина.
— Куда они уехали? — настаиваю я.