«Моя дорогая, любимая Аранка!
В душе моей все еще звучат твои милые слова: «Следуй велению своего сердца». Я следую ему.
Прости меня за то, что умираю. Желаю, чтобы скорбь обо мне стала твоим утешением.
Не пугай своим печальным лицом твоих маленьких детишек, ты ведь знаешь, как им становится жутко при виде твоего горя. Слишком рано лишать радости эти нежные сердца!
Будь добра к моей матери и братьям, а они позаботятся о вас.
Портрет-миниатюру укрой вуалью, не следует, чтобы он слишком часто напоминал тебе минувшие дни.
Не стану долго терзать тебя своими строками, хотелось бы уйти из жизни так, чтобы не причинить тебе боли.
Посылаю прощальный воздушный поцелуй. Он долетит до тебя сквозь небеса!
Пусть тебя вечно хранит господь!
Любящий тебя и в могиле твой Эуген».
Молодая женщина подняла лицо к небу, и, если летящие духи способны проникать сквозь воздух, она, должно быть, почувствовала этот поцелуй.
То было посланное с того света признание в любви, чистой эфирной и звездной любви, какая свойственна лишь возвышенным натурам, душевно связанным друг с другом.
Матери Енё писал:
«Моя дорогая, обожаемая, добрая мать!
С какими словами я ушел от тебя, с теми же и возвращаюсь: «Люблю тебя!» Ты знаешь, что я всегда был любящим, преданным тебе сыном.
Детям Аранки не придется пойти по миру, не так ли? Судьба устроила все прекрасно и мудро. Тому, кто умирает, умереть легко.
У тебя – мужественное сердце и возвышенная душа, ты не нуждаешься в моих утешениях, у тебя достанет сил снести это горе.
Ведь на колени матери братьев Гракхов[152]
тоже положили головы ее убитых сыновей, но она не лила слез.«Тех, кто доблестно умер, матери не оплакивают», – это твои слова. А потому – не оплакивай меня. Будь христианкой, скажи: «Господи, на все – твоя воля». И прости людям мою гибель.
Прости также и той, что своими обвинениями ускорила мой путь к могиле. Дай ей когда-нибудь знать, что поступок ее был тяжким, но она сотворила им благое дело, облегчила мне смерть. Поблагодари ее за это!
Я ухожу из жизни, примирившись со всеми, и верю, что меня все простят.
Через час я уже буду вместе с отцом, там, на небе. Вы двое больше всех меня любили. Еще совсем ребенком, когда у вас возникали отчаянные споры, я старался вас примирить. И теперь я снова постараюсь примирить вас.
Мать, меня зовут, Прощай!
Любящий тебя сын Эуген».
Обмениваясь письмами, все трое приглушенно рыдали. Громко плакать было нельзя. Ведь в соседней комнате находился посторонний, он мог их услышать.
Однако нужно спросить у него, чего он ждет.
Но кто это может сделать? У кого достанет сил разговаривать в такую минуту? Как трудно сейчас заставить себя что-то совершить!
Эден сидел неподвижно, опустив голову на стол. Аранка рыдала, припав к ногам свекрови, пряча лицо у нее в коленях. Старший мальчик, еще не знавший жизненных невзгод, испуганно наклонился к колыбели братишки и ласково увещевал его, шепча, что сейчас даже пискнуть нельзя.
Раньше всех взяла себя в руки и поборола душевное волнение мать Енё. Она вытерла слезы, встала.