Я показала отцу несколько образцов — от любезного до жесткого. Чаще всего мы использовали выше приведенный образец. Про некоторых адресатов отец говорил: «Этим не посылай. Они заплатили бы, если б могли, но не могут». И все же я разослала больше сотни писем.
Отправка каждого письма стоила два цента, бумага — около трех. Время, затраченное мной на письмо, оценим в пять центов. Итого, каждое письмо стоило нам десять центов, а все вместе — чуть больше десяти долларов.
В результате этой операции мы не выручили и десяти долларов наличными. Около тридцати пациентов пришли объясняться. Около половины из них принесли что-нибудь в счет долга — яйца, ветчину, вырезку, овощи, свежий хлеб и так далее. Шесте-ро-семеро договорились о рассрочке, и некоторые действительно сдержали слово.
Но семьдесят человек не обратили на письма никакого внимания.
Я была расстроена и разочарована. Это ведь не какие-то дремучие бедолаги вроде Джексона Айгоу, а состоятельные фермеры и горожане. Это ради них отец вставал среди ночи с постели, одевался и ехал — в повозке или верхом, в снег, в дождь, в пыль и в грязь, по колдобинам — к ним или к их детям. А когда он попросил их заплатить ему, они и ухом не повели.
Мне в это просто не верилось.
— Что же дальше, отец? — спросила я, думая, что он сейчас скажет, оставь, мол, эту затею, поскольку я с самого начала сомневался в ее полезности. И уже приготовилась вздохнуть с облегчением.
— Разошли им всем жесткие письма с пометкой «повторно».
— Думаете, это поможет, сэр?
— Нет. Но кое-какая польза будет. Вот увидишь.
Отец был прав. Вторичная рассылка не принесла нам денег, зато пришло несколько негодующих ответов, среди которых были и оскорбительные. Отец велел мне подколоть каждое письмо к соответствующей медицинской карте, но не отвечать на них.
Большинство этих семидесяти пациентов больше к нам не показывались. Это и был тот положительный результат, на который отец надеялся и которому радовался.
— Ничья, Морин. Они мне не заплатили, а я им не очень-то помог. Йод, каломель и аспирин — вот в основном и все, чем мы пока располагаем, да еще сахарное драже. Я уверен в результате, только когда принимаю роды, вправляю кость или отнимаю ногу. Но, черт побери, я все-таки делаю что могу. Стараюсь. И если кто-то злится только потому, что его просят уплатить за услуги, — не вижу, почему я должен вылезать из теплой постели и идти его врачевать.
В девяносто седьмом году железнодорожная компания провела ветку в миле от нашей главной площади, городской совет по этому случаю расширил границы Фив, и к нам пришла железная дорога. А следом и телеграф — теперь «Лайл Каунти Лидер» получал новости прямо из Чикаго, но только раз в неделю, и «Канзас-Сити Стар», которая приходила по почте, обычно опережала его. Добрался до нас и телефон Белла, хотя поначалу звонить можно было только с девяти утра до девяти вечера, за исключением воскресного утра: станция помещалась в гостиной вдовы Лумис и прекращала работу, когда вдова отсутствовала.
«Лидер» напечатал забойную передовицу «Новые времена». Отец нахмурился.
— Они тут пишут, что если соберут побольше подписей, то скоро можно будет вызывать доктора по телефону в любое время. Ну конечно. Сейчас я езжу на ночные вызовы, только в том случае, если больного так прихватит, что кто-то из домашних запряжет лошадь и приедет за мной. А что будет, если меня станут извлекать из постели, покрутив ручку аппарата? Все начнут ее крутить — а для чего? Чтобы позвать меня к умирающему ребенку? Нет, Морин, — к тому, у кого заусеница задралась. Помни мои слова: телефон положит конец домашним визитам врачей. Не сегодня, не завтра, но скоро. Кто везет, того и погоняют… и вот увидишь: доктора вскоре откажутся посещать больных на дому.
Под Новый год я сказала отцу, что надумала: пусть запишет меня в Фонд Говарда.