— Ну… — Даша взяла паузу, собираясь с мыслями. — Я знаю, что он попал в Берлин совсем молодым, вместе с родителями. Выехали они довольно поздно, в двадцать шестом или двадцать седьмом году — в один из последних годов, когда выезд за границу был довольно свободным. То есть, если папе сейчас шестьдесят четыре, то ему было семнадцать или восемнадцать лет. Отец говорит, это совпало с назначением дедушки в какую-то советско-германскую комиссию по техническому сотрудничеству, поэтому его родители уехали, не теряя советских паспортов. В Берлине отец закончил медицинскую академию, стал работать врачом. В конце тридцатых, когда стало ясно, что Гитлер готовится к войне со всей Европой, дедушка с бабушкой выехали во Францию, а оттуда чуть ли не в Аргентину, и их след надолго затерялся. Отец остался работать в Германии, и к началу войны ему было… да, тридцать два года. Его должны были арестовать как подданного враждебной державы, но он сумел забрать себе документы своего немецкого приятеля, погибшего под бомбежками, уехал в Дрезден, где его никто не знал, и стал работать в госпитале как Иоганн Штульман. В армию его не призывали, потому что он был очень хороший врач, и такие врачи требовались в тылу. Он всегда любил охотиться, с ранних лет — и всегда в выходные дни уезжал на охоту, бродил по лесам. В последние дни войны у него на излечении находился какой-то крупный чин, то ли из СС, то ли из гестапо, и этот крупный чин проболтался в бреду, в лихорадке, что к приходу советских войск подготовлено полное уничтожение Дрезденской галереи. Отец сумел перейти линию фронта и связаться с нашим командованием — собственно, отец оказался одним из тех людей, благодаря которым гибель галереи была предотвращена. За это он и был удостоен благодарности, а в Москве, когда он вернулся, ему выделили два трофейных «опеля»,один — на запчасти. Потом у него были неприятности, как у всех при Сталине, но его не посадили. Наоборот, его опять отправили за границу, врачом при посольстве. Там он сумел вновь разыскать своих родителей, и устроил так — это было уже после смерти Сталина — что получил назначение в Аргентину. Там он встретился с дедушкой и бабушкой, жил бок о бок с ними больше двух лет, и вернулся в Москву вскоре после их смерти, в начале пятьдесят восьмого года. Почти сразу он познакомился с мамой, женился на ней и родилась я. Мама умерла, когда мне было шесть лет. А отец до выхода на пенсию работал во всяких закрытых «ведомственных» больницах. Вот и все. Интересная жизнь, правда? И папа обещал мне рассказать про неё намного подробнее, когда я подрасту.
Друзья переглядывались. Им, свежим глазом, виделось в этой истории множество натяжек и прорех, но они не стали заострять на них внимание и цепляться к Даше с каверзными вопросами. В конце концов, девочка рассказала то и ровно столько, сколько узнала от отца. Юрка спросил только:
— А к себе на работу он тебя никогда не водил?
— Нет, — ответила девочка. — Он говорил, что эта больница обслуживает очень высоких лиц, чуть не из ЦК, и что там особая, очень строгая, пропускная система, поэтому ему надо хлопотать несколько дней, даже чтобы меня провести. Если бы я серьезно заболела, он бы, наверно, меня устроил туда, но я не болела за всю жизнь ничем, кроме простуды… Погоди! — она нахмурилась. — Ты хочешь сказать, что он вполне мог работать… не в больнице?
Юрка пожал плечами.
— Я всего лишь пытаюсь представить картину в целом. Если бы ты там бывала и больше знала его сослуживцев, то можно было бы попробовать позвонить кому-нибудь из них. Вдруг его вызвали на срочную консультацию?
— Тоже может быть, — согласилась Даша. — Но его консультации не длятся больше трех часов, поэтому он скоро должен быть дома. Если его не будет ещё через час — то он не на консультацию поехал, а куда-то еще… Да, и какая же консультация, с ружьем — с таким, тем более, как Старбус?.. В этот Старбус все и упирается. И ещё — в сожженную фотографию. Ребята, я очень боюсь, что с папой стряслась беда!
И тут раздался резкий звонок в дверь.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ДРУЗЬЯ ВЫЗЫВАЮТ ПРИНЦА
— Кто это может быть? — удивилась Даша. И оглянулась на друзей. Может, не открывать?
— Не бойся, мы с тобой, — солидно ответил Димка.
— Хорошо, посмотрим… — Даша пошла открывать дверь, а ребята держались чуть сзади.
Открыв дверь, она увидела на пороге пожилого человека самого интеллигентного вида, в очках и с мятой старомодной шляпой в руке.
— Ребята!.. — прямо в уши Юрке и Леньке прошипел Димка. — Вылитый профессор Плейшнер!
Друзья могли только согласиться с ним.
— Здравствуйте, девочка, — «профессор Плейшнер» выговаривал слова излишне четко, как иностранец или человек, очень долго живший за границей, и это «здравствуйте» вместо «здравствуй» тоже отдавало какой-то неестественностью. — Я ищу Николая Петровича Крамаренко.
— Это мой папа, — сказала девочка. — Но его сейчас нет. Ему что-нибудь передать?
— Нет?.. Странно. Мы с ним договаривались.
— Когда вы договаривались? — тут же спросила Даша.