Когда я был еще молодой и неопытный, то несколько раз откликался на подобные звонки. Ехал в командировку, публиковал пронзительные, но легковесные расследования. Герои этих публикаций были жутко недовольны, писали в редакцию злобные письма и в качестве самооправдания прикладывали к ним заметки из местных газет, которые я читал с выпученными глазами. В этих газетах те самые страдальцы, которые еще пару недель назад звонили мне и умоляли: «Помогите!» — на вопросы местных журналистов отвечали, что сами возмущены расследованием столичного журналиста, что в нем нет ни слова правды, и они к появлению этой статьи никакого отношения не имеют. Я звонил им и спрашивал: «Вы чего?!» Они отвечали: «Ну, ты понимаешь, нам тут еще жить».
«Нам тут еще жить» — это формула нашей трусости. Когда речь идет о смерти, мы смелые. Война, бунт, чрезвычайная ситуация — здесь мы готовы идти до конца. О жизни речь уже не идет — так чего бояться? И все предельно ясно — вот он, враг, вот она, внешняя угроза, которую надо уничтожить. Но в мирное время мы — жуткие трусы. В войне победим, в драке не выручим. Мы не умеем быть смелыми обычной гражданской смелостью. Открыто защищать свои интересы, отстаивать свое достоинство. Пока мы среди рядовых граждан, мы боимся власти, поэтому на всякий случай выстраиваемся в шеренгу, даже когда никто этого еще не требует. Как только мы получаем власть, мы начинаем бояться народа — поэтому власть на всякий случай старается до упора закрутить гайки. Но особых усилий ей для этого и не нужно: гайки и сами рады закручиваться.
Однажды я писал репортаж про этническую дедовщину в одной самарской воинской части. Там двое дагестанцев взбодрили целую роту. Доходило до смешного: одного бьют, а еще семеро в очереди стоят. К председателю местного Комитета солдатских матерей Лидии Гвоздевой приходили плачущие матери, а она им давала очень нетрадиционный совет: «Лучше идите и объясните своему сыну, что свое достоинство в этой жизни нужно отстаивать. Иногда с кулаками. Пусть они объединятся, один раз отметелят тех двоих, и все встанет на свои места». Ей возражали: «Что вы такое говорите! Вы же должны бороться с неуставными отношениями в армии». — «А это и есть борьба, — отвечала Гвоздева. — Дедовщину создают слабые, а не сильные. Среди казаков, например, не было дедовщины, потому что там все были мужчинами. А если в роте девяносто процентов — законченные трусы, то появление «неуставных отношений» — дело времени».
Взгляд, конечно, варварский, но верный.