Через несколько дней мы вернулись в Кабул, где обосновались в уродливом строении, расположенном в запущенном парке.
Через неделю случилось нечто ужасное. Около часа ночи меня разбудил громкий вой. Я вскочил с постели. Мне не раз приходилось слышать, как воют волки в лунную ночь, но в нашем парке, расположенном почти в центре города, волки не водились.
Окончательно проснувшись, я с ужасом осознал, что завывавшее животное находилось внутри здания.
Выбежав из спальни, я пересек холл и оказался на веранде. Здесь я смог разглядеть, благодаря свету полной луны, источник столь зловещих звуков.
Это был Банни Уоррен, стоявший в лунном свете, запрокинув голову, и завывавший на луну.
— Банни, в чем дело? — закричал я.
Он повернулся ко мне. Могу сказать, что мне никогда не приходилось видеть более жуткое лицо.
— Это та роза… Роза карва… Я очень болен… — невнятно пробормотал он.
Это были его последние слова. Мне с большим трудом удалось уложить его в постель. Он едва держался на ногах, и я был вынужден чуть ли не нести его на руках.
Он рухнул в кровать и забылся тяжелым сном. Странно, но у него все время дергались руки и ноги… Лицо его сильно потемнело, и мне показалось, что на нем появилась довольно густая шерсть. Но я не обратил внимания на эти странные изменения.
Утром я был разбужен громким рычанием, показавшимся мне очень похожим на рычание волка. До меня донеслись крики моих товарищей, с топотом метавшихся по дому. Выйдя в холл, я увидел Бегаля.
«— Сахиб Уоррен осквернил розу карва», — сказал Бегаль. — Он превратился в волка и теперь должен умереть. Посмотрите на него! — И он кивнул в сторону парка.
Я увидел Банни, с воплями носившегося среди деревьев. На его лице не осталось ничего человеческого.
Я подумал, что он отравился, выпив чай из лепестков розы карва. Очевидно, она содержала какой-то медленно действующий яд.
Но Бегаль не сомневался, что мой несчастный приятель действительно превратился в волка.
— Да, это волк, — уверенно сказал он. Потом он схватил ружье и первым же выстрелом застрелил Банни.
Никто не стал разбираться в мотивах этого убийства. Да и о чем здесь можно было говорить — афганец убил английского офицера. Этим же вечером Бегаль был повешен. Он спокойно воспринял приговор, ничего никому не стал объяснять и не стал просить о помиловании.
Мы похоронили Уоррена в парке. В своем рапорте я написал: «Скончался во время сильного приступа малярии».
В это время очень многие европейцы умирали, заболев болотной лихорадкой.
Мы бросили якорь в илистых водах Рио, на рейде Сантоса, вернее, в том месте, которое местные нагло называют рейдом.
К сожалению, мы не получили разрешения сойти на берег; офицер со зверским выражением лица, представитель санитарной инспекции, оставил нас в карантине, пока мы не решимся заплатить устраивающую его сумму. Мы не сомневались, что ждать нам придется достаточно долго, так как наш капитан не любил расставаться с деньгами.
А пока мы могли сколько угодно любоваться Сантосом, разбросавшим перед нами свои розовые и голубые домики. Он сиял, словно только что отполированное серебряное украшение. Работающие на бензине лихтеры сновали между дамбами. К западу от города темнел лесной массив.
Суша казалась совсем близкой, и забравшиеся в мелкую воду мангры находились всего в миле от нашего судна.
Чтобы добраться до твердой земли, поросшей тощими гевеями и сырными деревьями с липкими листьями, нужно было пробраться на шлюпке через лабиринт водных паукообразных корней с выросшими на них грибами.
Севентос первым завел разговор о карликовых львах. Он называл их комнатными львятами и уверял, что эти животные не больше терьера. Эти сведения ему сообщил один индеец, у которого он выменял корзину желтых орехов на старую бритву.
««Эти львята просто кишат в здешних лесах», — говорил он. — Я непременно хочу раздобыть хотя бы одного из этих зверьков. Уверен, что получу за него фунтов пятьдесят от Гагенбека[7]
.Я терпеть не мог этого Севентоса. Прежде всего, у него было отвратительное имя. Судите сами: Севентос, или Семипалый, — это одно из имен дьявола. Но пятьдесят фунтов показались нашим парням достаточно серьезной суммой, которой не стоило пренебрегать.
Боцман Блиц рассказал о гальке из чистого серебра, которую можно просто собирать в сереброносных ручьях. Что касается Попадопулоса, то грек упомянул о золотистых ящерицах, лекарство из кожи которых способно излечивать подагру и делает человека невидимым. Несомненно, шкура таких ящериц не могла стоить меньше сотни фунтов. Короче говоря, лес, видневшийся на горизонте, словно темная туча, будил в нас мечты о сказочном богатстве.
Наш капитан не верил ни во львят, ни в волшебных ящериц, ни даже в гальку из чистого серебра. Но он знал, что в этих краях встречаются лесные племена индейцев, которые с радостью обменяют ржавый хлам на громадные изумруды. И мы решили заняться поисками этих индейцев.