В Англию был послан специальный следователь. Там ему помогли найти неопровержимые доказательства. Следователем был Иан Росс, Мак-Фарлан, корреспондент балтиморской радиовещательной станции. В Лондоне Мак-Фарлан встретил Джона Брайана Оуэна, сына бывшего дипломатического представителя Соединенных Штатов в Дании и товарища Кента по университету. Оуэну предложили вернуться в Америку и сообщить о последних расследованиях матери Кента, которая искренне верила в невиновность своего единственного сына.
Накануне встречи Оуэна с госпожой Кент его нашли мертвым в одном из домов на улице Гринвич Виллидж. Он принял слишком большую дозу веронала. Следствие установило, что смерть произошла в результате несчастного случая. Но внезапная кончина Оуэна раздула пламя антианглийских настроений. Начали ходить самые нелепые слухи, в смерти Оуэна обвиняли английскую Секретную службу.
Эта кампания продолжалась до тех пор, пока на Пёрл-Харбор[11]
не посыпались бомбы. Затем она возобновилась, когда Кента перевели из Англии, после того как он на две трети отбыл срок наказания. В декабре 1945 года он прибыл в Нью-Йорк. Его стали осаждать журналисты изоляционистских и антианглийских газет. Интересно, что молодой человек был достаточно благоразумен и хранил молчание. Вскоре о нем забыли. Было только известно, что его адвокат начал дело против государственного департамента Соединенных Штатов, который должен был покрыть задолженность по зарплате за период тюремного заключения Кента, так как утверждалось, что его увольнение противоречило американским законам.Нечего сказать, печальный конец для молодого человека, перед которым открывалась блестящая карьера. Не повезло и Анне Волковой: она была освобождена только в июне 1946 года, отбыв пять с половиной лет наказания.
Ее дальнейшая судьба неизвестна. В сорок пять лет баронесса поседела; руки ее огрубели от стирки в Эйлесберской тюрьме. Она была лишена английского гражданства, которое приобрела в результате натурализации. Советский Союз не признавал ее русской подданной. Это женщина без надежд, без родины.
ГЛАВА XIII
ШПИОН ИЗ ЛИССАБОНА
Если в защиту Тайлера Кента можно сказать, что в своих действиях он руководствовался идейными мотивами, то в защиту второй крупной «дипломатической» рыбы, выловленной Особым отделом во время второй мировой войны, даже самый блестящий адвокат не смог бы привести таких возвышенных мотивов.
Рожериу де Магальяйш Пейшоту де Менезеш (все эти имена он получил при крещении) в шпионской работе руководствовался только одним мотивом — деньгами.
Работая служащим посольства нейтральной страны, он получал хорошее жалованье, которого, однако, было недостаточно, чтобы ходить по ночным ресторанам. А это составляло, казалось, главный интерес в жизни двадцатишестилетнего отпрыска титулованной португальской семьи, предки которой жили еще в период расцвета этой страны, имеющей большую и интересную историю.
Из семьи Менезеш кто-нибудь всегда служил в армии или состоял в правительстве. Юношу определили на дипломатическую службу в надежде, что он поддержит семейную традицию. Как и Тайлер Кент, он быстро поднимался по служебной лестнице благодаря влиятельным родным и знакомым. Свою карьеру он начал в португальском министерстве иностранных дел, и будущее представлялось ему в розовом свете. Его перевод в португальское посольство в Англии, которая считала Португалию своим старейшим союзником, улучшил перспективы.
Едва ли можно сомневаться, что иберийские агенты Канариса соблазнили Менезеша задолго до того, как он приехал в Англию. Португалия — ее граница с «нейтральной» Испанией имеет огромную протяженность — была не в состоянии не допустить в страну переодетых сотрудников германской разведки. В Лиссабоне, где скрещивались воздушные пути воюющих и нейтральных стран, шпионаж был неизбежен.
В июле 1942 года Менезеш отправился в Англию. Обстановка для отъезда сложилась как нельзя более подходящая, и хозяева Менезеша были очень довольны: не было необходимости в поддельных удостоверениях личности, паспортах и прочих принадлежностях заурядного шпиона. Этот агент мог спокойно находиться в стенах комфортабельного посольства нейтрального государства и без всякого риска выполнять почти любые приказания. При желании он мог пользоваться шифрами, но и без этого его донесения были скрыты от глаз любопытных цензоров за неприкосновенными печатями дипломатической почты.