— Доброе утро, — сказал он хрипло. — Будешь кофе?
Она опустила газету, и он увидел. Ее лицо. Подсохшую кровь. Заплывший глаз. Он понял, что она плакала. Она держала в руках газету, не читая ее. Только сильнее сжимала. Он открыл рот, но голос пропал. Он не издал ни звука. Клодин назвала его по имени. Или произнесла что-то похожее. Когда он подошел к ней, все его существо уже было охвачено ужасом. Она положила газету на стол. Фотография Джонатана Миллера. Заголовок:
Вчера, ранним вечером, аспенский долгожитель Джонатан Миллер, владелец ранчо «Миллер Кеттл», а также Томас Джеймс Кук, который, насколько нам известно, работал на «Миллер Кеттл», были найдены мертвыми в доме мистера Миллера. Расследуется убийство. В настоящее время мы не располагаем никакими другими сведениями, однако городской отдел полиции открыл горячую линию на случай, если у вас есть любая дополнительная информация, касающаяся этого преступления.
Это было невозможно.
Подгоняя собственные мысли, он пытался вспомнить.
Они ехали в машине?
Стоп, что-то было еще, до машины… да… Клодин пришла домой. В слезах. В крови. Он ее избил. Миллер. Воспоминания возвращались вспышками. Он сидел в пассажирском кресле, Клодин вела машину. Да, так и было. До самого коттеджа. Они ехали, и он орал, кем, на хрен, Джонатан Миллер себя возомнил. Генри вспомнил, что был сильно возбужден. И получал удовольствие от происходящего. От того, что можно было наконец сердиться на что-то новое. Он так устал от старой причины, измены, из-за которой они чуть не потеряли друг друга. Холодный воздух из открытого окна взбодрил его, и чем дальше они ехали, тем злее он становился. Он пил виски прямо из бутылки, которую прихватил с собой. Потом… что было потом? Он рылся в своей памяти, но ничего не мог вспомнить.
— Клодин?
Ее взгляд объяснил ему все. В нем слились ужас, сострадание и изумление.
Генри снова посмотрел в газету. В заметке говорилось, что мистер Миллер был забит до смерти. Чудовищное преступление. Там был еще этот парень, помощник с ранчо, Томас Джеймс Кук, который работал там последние шесть месяцев. Обоих нашли мертвыми в коттедже. Полиция воздерживалась от комментариев, расследование продолжалось.
—
Она была в шелковом халате, который он подарил ей сто лет назад, длинном, розовом, до полу. Что могло быть не так, когда она выглядела так прекрасно. Но он знал, что-то было ужасно, нестерпимо, не так.
— Генри, что ты помнишь?
Птицы, фанаты весеннего утра, распелись за окном вовсю.
— Генри?
— Я помню, как ты пришла домой. Помню, как мы ехали в машине.
— А потом?
— Все. Это все.
— Ты, видимо, подавляешь эти воспоминания, — сказала Клодин. — Так бывает, когда человек в шоке.
— Что я сделал, Клодин?
— Ты был очень смелым.
— Скажи мне, что я сделал.
— Ты вошел и стал кричать. И драться. Защищать меня. Ты его толкнул. Он споткнулся и упал. А потом встал и ударил тебя. У тебя должна теперь болеть челюсть, это был настоящий двойной удар.
Генри дотронулся до своей челюсти. Он ничего не чувствовал, но Клодин была права. Это шок. У него онемело все тело.
— А потом он схватил ружье, — продолжала Клодин. — Прежде чем он успел нацелить его на тебя, ты схватил первое, что попалось под руку, чтобы защититься, чтобы защитить меня. Статуэтку с каминной полки.
Не может быть, чтобы все это произошло с ним.
— Я пыталась тебя остановить — после того как ты пару раз его ударил. Я закричала, чтобы ты опустил статуэтку. Но ты не слышал. Ты был словно в трансе. Я уверена, поэтому и появился второй — из-за криков. Наверное, он вернулся, пока я ездила домой. Он прибежал из дальней комнаты. Видимо, он спал, потому что был в одних трусах. Он увидел ружье на полу и ринулся к нему. У тебя не было времени подумать. Ты схватил ружье, наставил на него и нажал на курок. У тебя не было выбора. Ты понимаешь меня, Генри? У тебя не было выбора. Он бы убил нас обоих. И сейчас мы были бы мертвы. Ты спас нас.