В Акасака, под холмом Ногидзака, грабители велели остановить машину возле какого-то ночного клуба. Он уже закрылся, внутри не было видно ни души. Тем на менее трое бандитов, кажется, собирались войти. Однако главарю стало хуже, и идти сам он уже не мог.
— Эй, помоги мне, — сказал мужчина лет тридцати пяти парню. — Придется Босса вдвоем вести. Один чемодан возьми с собой, другой оставь пока здесь. Потом за ним вернешься.
Он впился глазами в лицо Рёскэ и прошипел:
— Я твою рожу хорошо запомнил. Название фирмы и номер машины — тоже. Только попробуй легавым настучать — я тебя под землей достану. Пока вот он не вернется за вторым чемоданом, сиди тихо, понял?
Решив, что шофер достаточно запуган, гангстеры взяли своего босса под руки и скрылись в дверях ночного клуба.
Не успела за ними закрыться дверь, как Рёскэ дал полный газ. Не сбавляя скорости, он домчался до кладбища Аояма, остановил машину и достал с заднего сиденья чемодан. Потом вылез из автомобиля, захлопнул за собой дверцу и, пройдя на соседнюю улицу, остановил такси.
Только подъезжая к дому, Рёскэ наконец пришел в себя и, глубоко вздохнув, рассмеялся. Лицо-то, может, они и запомнили, но ни его имя, ни адрес им неизвестны. Все, что записано на карточке в такси, не имеет к нему ни малейшего отношения. В полицию эта братия жаловаться не станет, покусает себе локти с досады — только и всего. А его в огромном городе им не найти. Ловко он их надул!
Вернувшись домой, Рёскэ тайком от Масако пересчитал банкноты. В чемодане, битком набитом купюрами по тысяче и по десять тысяч, оказалось более сорока миллионов иен.
Свои миллионы Рёскэ положил в несколько банков, и теперь, казалось бы, они с дочерью могли жить припеваючи. Он, конечно, не мог сорить деньгами из опасения встревожить Масако, но рисковать свободой, угоняя такси, больше было ни к чему.
Три дня Рёскэ провел дома, но отдыха не получалось, он почему-то не находил себе место. На четвертый день он проснулся ровно в полночь и почувствовал, что больше дома без дела не высидит. Какое это было наслаждение — проходить через ночную диспетчерскую, выбирать из всех стоящих в гараже машин одну, садиться в нее и вырываться на волю! А кружить по городу, высматривая пассажиров, и думать; вот он, мой! «Видно, мне на роду написано быть таксистом, — вздохнул Рёскэ. — Без этой работы, без этого напряжения нервов и сил я скисну, превращусь в старую развалину».
Он встал и пошел в пижаме на кухню варить кофе.
— Пап, ты чего? — высунулась из своей комнаты Масако. — Ты же собирался отдохнуть от работы.
— Собирался. Но, видать, без работы мне нельзя.
Вспомнив о лежащих по банкам сорока миллионах, Рёскэ, оправдываясь не столько перед дочерью, сколько перед самим собой, сказал:
— Да и нельзя долго отдыхать. Вредно для здоровья.
— Ну, тогда я приготовлю тебе поесть.
Рёскэ не спеша, как всегда, собрался, и дочка проводила его до двери. Поджидая на улице такси, он раздумывал: куда бы наведаться сегодня? На душе было хорошо, и он вдохнул ночную прохладу полной грудью.
Перевод с японского Г. ЧХАРТИШВИЛИ