— Послушай, мама, — я поворачиваюсь к ней лицом. — Я ушел, потому что должен стать достойным такой женщины, как она. Она вернулась к ВБГ. Она занимается тем, что умеет лучше всего, тем, что любит — спасением жизней. В прямом смысле слова спасает жизни, мама. Я видел, как она это делает. Был торнадо…
Мама ахает, прерывая меня.
— Боже мой, ты про Ф-4 в Оклахоме? Вы были там?
Я киваю.
— Мы были прямо в эпицентре бури. В самом ее сердце. Видели эту чертову воронку собственными глазами в нескольких метрах от нас. И Найл… она не колебалась. Она начала работать, как машина. Устроила полевой лагерь для раненых и помогала им, пока не приехали спасатели. И впервые в моей жизни я сам почувствовал себя полезным. Я вытаскивал людей из-под завалов. Выкапывал их. Ходил от дома к дому, искал выживших и привозил раненых к Найл. Это было... ужасно, но потрясающе. Делать что-то
Мама плачет. Беззвучно, элегантно, но плачет.
— Я не знаю, что сказать, Лахлан.
— Скажи, что поможешь мне, — я кладу свои руки на ее плечи. — Мне нужна твоя помощь. Я не смогу сделать это без тебя.
Она прижимается ко мне, осторожно проводит пальцами под глазами, чтобы вытереть слезы, не испортив макияж.
— Конечно. Я буду очень рада.
Следующие несколько месяцев проносятся как вихрь. Юристы, акционеры, инвесторы, партнеры, спонсоры — мама устраивает встречи и позволяет мне изложить им свой план. План, который она помогла мне сформировать и сформулировать. Мы создали некоммерческую организацию «Тридцать первый шаг» — ясно, почему ее так назвали — занимающуюся сбором средств, обеспечением, вербовкой волонтеров и спонсоров для помощи в ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций.
Встреча мамы и Юты было довольно забавной. Я был уверен, что она возненавидит большую лохматую собаку, но они, кажется, подружились. Мама водит Юту в собачьи салоны красоты и берет ее на прогулки по окрестностям. Мама в туфлях за несколько тысяч долларов выгуливает огромного зверя в инкрустированном кристаллами ошейнике, а Юта, высунув язык, тащит ее за собой, что-то нюхает, писает. При виде этой картины у меня чуть не случилась истерика. Но это здорово, потому что так я могу работать, не отдавая Юту на день в собачью гостиницу и не нанимая за деньги человека, чтобы ее выгуливать.
И да, пока я живу с мамой. Мне почти тридцать два, а я живу с мамой. Но, хотите честно? Это здорово. Ее дом очень большой, и у каждого из нас есть личное пространство. Я просто не готов пока остаться один.
Мы арендовали этаж в офисном здании в Лос-Анджелесе, где будет размещаться штаб-квартира нашей организации, и мама назначает около тысячи собеседований для отбора стажеров и сотрудников офиса. А потом, вместо того, чтобы помочь мне в этом, она просто протягивает распечатку с примерными вопросами и говорит, что у нее есть свои дела, поэтому мне придется взять эту часть работы на себя.
Первый десяток собеседований проходит ужасно. Я нервничаю, не знаю, что сказать, что спросить. Короче, сам не знаю, что мне надо. Но к концу первой сотни я уже поднатаскался.
Неделя собеседований, и у меня есть собственный штат — пара десятков молодых, способных и увлеченных людей, полных энтузиазма и готовых работать.
Теперь мне нужно решить финансовые вопросы, и тут на выручку приходит мама. Я не хочу маленькую компанию. Мне не нужна кучка людей, которая за пару-тройку тысяч выроет несколько колодцев для нуждающихся. Мне нужен эпический размах, большие деньги и серьезные возможности. Должен быть совет директоров, серьезные инвесторы и спонсоры.
Но они не могут быть этакими партнерами-призраками, незаинтересованными сторонними лицами. Они должны быть вовлечены в дело. Они должны понимать.
Мама должна понимать.
И вот тогда я разрабатываю план «Б».
— Ты выглядишь смешно, мам, — я хватаю ее за руку и тащу обратно в отель. — Здесь такой вид просто неуместен. Это не Беверли Хиллз.
Она соглашается.
— Очевидно, что так, Лахлан. Но я не буду жертвовать респектабельностью внешнего вида просто потому, что…
— Твой внешний вид не будет иметь значения. Ты измучаешься в такой одежде. Доверься мне.