– В общем и целом да, – сказал Мордвинов. Голос у него был ровный, слегка задумчивый, затененные козырьком кепи глаза смотрели мимо Сергея Аркадьевича куда-то вдаль.
– Ну? – нетерпеливо подстегнул его Кулешов. – Что-то ты сегодня сам не свой. Чего ты на него кидаешься, как пес? Хочешь, чтобы он развернулся и ушел?
– Хочу, чтобы знал свое место. А то распустил перья, ворошиловский стрелок, духовный наследник Индианы Джонса… А волноваться не стоит, он в любом случае никуда не денется. Если ему нужна эта работа и он готов за нее взяться, не уйдет, все стерпит. В крайнем случае, даст мне в морду и получит сдачи. А если работает на органы и явился, чтобы что-то разнюхать, не уйдет и подавно, хоть в глаза ему плюй.
– На о-о-органы? – протянул Кулешов. Судя по тону, эта мысль ему в голову до сих пор не приходила, а если приходила, то была поспешно изгнана, поскольку никоим образом не устраивала хозяина головы. – Ну, и какой же из двух случаев, по-твоему, мы здесь имеем?
– Мне кажется, с ним все в порядке, – помолчав, словно затем, чтобы напоследок еще раз обдумать ответ, сказал Мордвинов. – Он мне не нравится, потому что фат и гусар, и потому что я не перевариваю людей, которые трещат без умолку. Но это мое личное отношение, никак не относящееся к делу. А для дела, действительно, он подходит, как никто. Его болтовня – просто дымовая завеса, способ скрывать информацию, а заодно собственные мысли и намерения. Способ, кстати, классический, весьма широко распространенный среди политиков и дипломатов. Да вы вспомните хотя бы Горбачева! Или Жириновского… Разумеется, риск, что он завербован спецслужбами, остается, и этот риск достаточно велик: в конце концов, неизвестно, почему с него сняли все обвинения – за деньги или в обмен на какие-то услуги. Но, – поспешно добавил он, увидев, как изменилось выражение лица Кулешова, – в таком деле, как наше, этот риск присутствует постоянно. Тот же Пагава, на мой взгляд, заслуживал доверия ничуть не больше, чем этот хлыщ в усиках.
– Спасибо, – буркнул Кулешов, – ничего не скажешь, успокоил так успокоил! – Он поднес ко рту серебряную стопку, обнаружил, что она пуста, схватил флягу, перевернул над стопкой и потряс. С винтового горлышка сорвалась и упала на дно стопки одинокая янтарная капля. – Черт, и выпивка кончилась…
– А ты определись, – перейдя на «ты», посоветовал Мордвинов, – реши, что тебе нужно, чего ты хочешь: спокойствия или денег. Большие деньги – это всегда большая головная боль.
– Тебе-то откуда знать? – насмешливо фыркнул задетый за живое Сергей Аркадьевич. – Тоже мне, лидер рейтинга «Форбз» нарисовался!
– Из художественной литературы, – не дрогнув ни единым мускулом лица, ответил Мордвинов.
– И из разговоров с умными, образованными людьми, – пьяно хихикнув, подсказал Кулешов.
– А также из личных наблюдений, – закончил смысловой ряд Анатолий Степанович. – А чего, если не секрет, хотела Марина Игоревна?
– Не секрет. Того же, чего и всегда – денег. Требовала срочно организовать отправку новой партии, которая уже на подходе, грозилась продать полигон… Словом, ничего нового, все то же, что и каждый божий день. – Он искоса, с хитрецой взглянул на Мордвинова. – А ты, я вижу, зришь в корень?
Анатолий Степанович пожал плечами.
– Женщина – первопричина и вдохновительница большинства совершаемых мужчиной поступков, – сказал он. – Пожалуй, даже всех. Это установленный факт. Его нельзя расценить как хороший или плохой, он просто существует, как земное притяжение. Ты можешь с уверенностью сказать: гравитация – это хорошо или плохо? Она есть, и с ней приходится считаться.
– Как с Мариной, – пробормотал Сергей Аркадьевич.
– Как с Мариной. Она тебе мешает, не дает воспарить над грешной землей, но где бы ты был без нее? Глупо ненавидеть гравитацию, но и любить ее вовсе не обязательно. И незачем становиться ее рабом – надо ее изучать, преодолевать и заставлять работать на себя.
– Да ты философ. – Кулешов поморщился, как от зубной боли. – Мы что, собственно, сейчас обсуждаем – Марину?
– Не что, а кого, – машинально поправил Мордвинов.
Щурясь от бьющего в глаза солнца, он посмотрел в направлении мишенного поля. Танк возвращался, ныряя в воронки и перемахивая бугры, окруженный клубящимся золотистым ореолом подсвеченных солнечными лучами выхлопных газов.
– Тебе бы в школе работать, – сказал Кулешов, – учителем. И все-то ты знаешь, и пофилософствовать любишь, а уж поучать так просто обожаешь! Что, в армии на личном составе тренировался? Солдатики, поди, от твоих лекций пачками из части дезертировали, по каптеркам да сортирам вешались! Слушай, а где опять болтается этот твой белобрысый протеже?
– За рычагами, – отведя от своего работодателя пытливый, с недобрым прищуром взгляд, которого тот не заметил, напомнил Мордвинов.
– Ах, да! – Кулешов хлопнул себя ладонью по лбу. – Черт, плохо! Совсем в глотке пересохло.