А деньги в те времена, надо сказать, были нехитрые. Бывали даже такие, что их на длину мерили. На большом листе бумаги напечатаны квадратиками деньги, как теперь почтовые марки печатают. Только те деньги были размером побольше марок и без зубчиков. Ножницами половину денег отрежут и идут с ними на базар. Назывались эти деньги «керенками». А Емельян Петрович получил другие деньги — наши, советские. Но и они не так уж хорошо были напечатаны, и бумаги-то хорошей в те времена не было. Сложены были деньги бумажка к бумажке. Номер за номером. Чуть липкие от краски и краской же пахнут. Положим, на одной десятирублёвке напечатано КИ 794228, и на следующей обязательно КИ 794229…
Деньги эти были в пачках, как кирпичики. Дядя Емельян мне их показывал. Кирпичи из денег твёрдые и тяжёлые. Только гнутся. И обёртка при этом лопается.
Теперь на Обувке задымили трубы. А вскорости отец принёс мне новые ботинки. Как раз вовремя: назавтра выпал первый снег, и без ботинок я бы не смог из дому выйти.
Все школьники нашего города получили по паре ботинок. Потом фабрика стала выпускать обувь для взрослых.
ДЕНЬГИ
У Емельяна Петровича заказчиков поубавилось. В городе начали открывать магазины. И то, что раньше можно было достать только у спекулянтов — на рынке или в тёмных подворотнях из-под полы, — теперь продавалось в магазинах. И стало теперь проще купить новые ботинки, чем чинить старые.
Но Емельян Петрович без дела не сидел. Когда не было заказов по сапожной части, мастерил что-нибудь — изобретал. Опустят ему в ящик на двери газету или письмо, и сразу же у него над столом флажок выскакивает. А на флажке красной краской написано: «Почта».
Я очень любил изобретения дяди Емельяна. Но самым интересным казалась мне его денежная машина.
Десять тысяч премии он, как известно, получил десятирублёвыми бумажками… Тысячу десятирублёвок. И все новенькие.
Часть этих денег Емельян Петрович истратил, а для оставшихся построил станочек, в который и заложил все свои новые десятирублёвки.
Тут надо сказать, что любое своё изобретение дядя Емельян любил, как он говорил, оформить. Рамку ли сделает, замок на двери, тросточку — обязательно с выдумкой. Чтобы красиво было и как-то по-особенному, на другие такие же вещи не похоже.
Вот так он сделал и этот денежный станочек. Со стороны глядя — хитрая машина: рычажки всякие, ручки да кнопочки. А станочек этот был такой: крутануть разок ручку — и выскакивает новенькая десятирублёвка. А взамен, чтобы уровень бумажек не снижался, надо опустить в щель такой же, как деньги, листок чистой белой бумаги. Сколько раз я видел, как утром, собираясь на рынок или в магазин, дядя Емельян крутанёт пару раз ручку, выскочившие деньги засунет в карман и скажет:
— Хорошо машина работает.
Он и мне позволял иногда крутить ручку денежной машины. Мне это очень нравилось. И один раз он сказал:
— Приходи завтра. Я пойду в магазин пальто себе на зиму покупать. Накрутишь мне денег из машины.
Назавтра к нему зашёл как раз Женькин отец, Илья Григорьевич Ежин. Он-то и увидел, как я ручку кручу, чистую бумагу подкладываю, а Емельян Петрович новые десятирублёвки подбирает. Они ему прямо в руки летят.
Ежин расправил усы, кашлянул:
— Изобретаете, Емельян Петрович?
— Помаленьку. Наше дело такое — мастеровое.
— Д-да. Ловко придумано. А ну, малый, крутани ещё разок.
— Чего ему крутить, — сказал дядя Емельян. — Две сотни он мне выкинул. Хватит. Сегодня больше не надо.
— А поглядеть можно? — спросил Ежин, а сам уже тут как тут у самой машины: чистые листки бумаги щупает, в машину закладывает, охает, кряхтит.
— Смотрите, смотрите, — говорит Емельян Петрович. — Только руками не трогайте. Штука тонкая, сломаться может.
— А она не портится?
— Пока не случалось.
— Ну я вас прошу, дорогой Емельян Петрович, скажите мальчику, чтобы крутанул ещё разочек. Вам же лишняя десятка не помешает. Завтра же у вас расходы будут? Какая вам разница! Прошу вас!
— Крутани, мил человек, — говорит мне дядя Емельян. — Только бумажку подложить не забудь, а то десятка не выскочит.
Я вижу всё это, стараюсь не смеяться, а щёки сами так и пляшут, рот растягивается — сдержаться тяжело. Но держусь.
Опускаю в щель бумажку, кручу ручку — и прямо в протянутые руки Ежина вылетает, как птица, десятирублёвка.
Ежин оглядывается, делает шаг назад, плюхается на стул, снимает картузик и вытирает лоб. Он у него мокрый.
— Д-да, здорово сработано.
— Как есть ничего мудрёного… — говорит дядя Емельян. — Вы с ботинками? Простите, сейчас не чиню. На углу коопремонт открылся. От обувной фабрики. У них машина подмётки пришивает. Не оторвутся. Сам им машину эту чинил. Сходите.
Я слушаю этот разговор и понимаю, что дело не только в коопремонте, а в том, что Емельян Петрович ни за что не хочет работать на этого буржуя.
Что с того, что он называется красным специалистом! Мы-то знаем, что он всё равно буржуй: изо всех сил старается так жить, чтобы другие на него работали, а он только загребал деньгу и копил рублик к рублику.