— Видишь ли, человечество — раса безумцев. Ни один из нас не похож на другого. А когда мы собираемся в толпы, ни одна толпа не похожа на другую. Мы все время несемся в миллиардах направлений. Каждый живет на свой лад. Каждая культура — тоже. И это наш способ выживания. Культуры почти по Дарвину. Одни вымирают, другие рождаются. Одни расцветают, другие приходят в упадок, но суть в том, что их всегда много разных. Когда погибает одна, ее место занимает другая.
— Что-то я тебя не понимаю, — сказал Маус, в его голосе слышалась заинтересованность. — Какое отношение это имеет к чему бы то ни было?
— Смотри, это центральная раса… Чтобы драться с ней, нам придется собраться вместе. Поколение за поколением. Как в муравейнике. Мы превратимся в расу воинов. Мы будем нацелены только на борьбу. С самого рождения дети будут попадать в систему, делающую из них солдат. Уцелевшие пойдут наверх и состарятся в этой упряжи. У них тоже будут дети, которые пойдут по их стопам. Через несколько поколений все забудут, что есть какой-то другой способ существования. А потом мы в каком-то смысле превратимся в подобие тех, с кем деремся. Наше разнообразие исчезнет. И мы окажемся в тупике. Потому что любая культура в конце концов — тупик. Понимаешь, что я имею в виду? Что сделает милитаризованное общество после уничтожения последнего врага? Обратит оружие против себя.
Маус бросил на него косой взгляд.
— О странных вещах ты волнуешься, друг мой.
— Я считаю, что это разумная тревога. Я считаю, что мы должны не терять перспективы и попытаться сохранить наше разнообразие.
— Ну так напиши докладную с предложением начать исследования.
— Напишу, наверное.
— Когда они нас уничтожат, то это не будет иметь особенного значения, Томми. А с моей точки зрения, это неизбежно. Мы можем только отсрочить конец. Это все равно что пытаться не дать реке течь в море, вычерпывая ее чайными чашками.
— Может быть. Может быть.
Корабль содрогнулся. Казалось, он вывернулся из-под них. «Марафон» направлялся к Звездному Рубежу, этой легендарной, неприступной, девственной богине, планете-крепости, которая бессчетные века интриговала полдюжины рас.
Глава двадцать вторая:
3050 н. э
Основное действие
«Марафон» вышел из гипера через десять дней после отлета с Трех Небес. Тридцать часов он шел в норме, а потом к нему присоединились тяжелые эсминцы со Сломанных Крыльев. Бэкхарт опасался, что Грабера все же придется убеждать.
— Там сто траулеров, — возражала Эми. — Ты же знаешь, Мойше, какие они огромные. Плюс все вспомогательные корабли. Как можно думать, что пара десятков кораблей флота может их разгромить? С ними не справился даже весь сангарийский флот!
— Надеюсь, вам не придется этого узнать.
— Эми, эти корабли специально для этого построены, — пояснил Маус. — Они способны только истреблять. В особенности класс «Империя». Уничтожать корабли противника, орбитальные крепости, наземные города. Эти штуки созданы для уничтожения. Что есть у вас, рыбаков, — это кучка кораблей, построенных для других целей. Пушки на них нацепили как довесок. Ваши траулеры просто лепились как придется, росли сами по себе, без особой цели.
— Я все равно считаю, что вы чересчур самоуверенны.
Томас с Маусом только пожали плечами.
— Может быть, ты и права, — проговорил Мак-Кленнон. — Мы привыкли верить, что непобедимы. — Он взглянул на Мауса. — Может быть, именно поэтому так гнетет эта история с центральной расой. Она подрывает нашу веру.
Они сидели в кают-компании «Марафона». Здесь же собралась почти вся научная группа. Отсчет времени до выхода из гипера приблизился к десятиминутной отметке. Свободные от вахты собрались, чтобы взглянуть на чудо, которое Мак-Кленнон прозвал богом войны тридцать первого века.
Несокрушимый мир. Мертвый металлический голос, гремящий в ночи и отпугивающий всех, кто осмеливается приблизиться. Звездный Рубеж. Арсенал вчерашнего дня, защищенный лучше, чем добродетель любой средневековой девственницы.
— Волноваться нечего, — сказал Мак-Кленнон. — Если бы была хоть какая-нибудь опасность, мы бы сидели не здесь, а на боевых постах.
— В оружейном тревога не объявлена, — заметил Маус. Он смотрел на маленькую блондинку, у которой над нашивками лейтенанта красовалась эмблема канонира. — Взгляни, как она двигается, Томми.
Мак-Кленнон улыбнулся:
— Кажется, он приходит в себя. Мартовский кот начинает просыпаться.
Маус слегка покраснел.
— Боже? — тихонько заметил Мак-Кленнон. — Ты? Смущен?
— Не знаю, Томми, кажется, я тоже немного изменился. Я сам себя не понимаю.
— До выхода из гипера одна минута, — объявил голос по радио. Шум в кают-компании стих.
Вошел Бэкхарт в сопровождении руководителей научной группы, они уселись в кресла возле голографического шара, установленного в центре зала.
— Отличный у него вид, а? — заметил Мак-Кленнон.