— Есть в этом что-то странное для меня, — тихо прошептала, — но мне понравилось.
— По тебе и не скажешь, — разочарованно произнес он, убедившись, что рядом никого нет.
— Да я тоже странная, — рассмеялась она.
Внутри жгло от того, что ей тоже приходится лгать. И не потому, что кино показалось ей не таким привычным для памяти; не потому, что некоторые зрители мешали своими перешептываниями или диалогами с экраном; не потому, что боевик с элементами драмы был каким-то сумбурным по сюжету.
А потому, что она толком не смотрела на экран, исподтишка наблюдая за Нацу, который время от времени окликал ее по имени — тихо-тихо — и хотел убедиться, что исчезла она лишь из поля его зрения, а не из этого мира.
И это было до трещин в груди — приятно.
До обожженной кожи на пальцах — горячо.
До прилипшего песка мыслей о последних часах — терпко.
Даже слишком.
— Куда теперь? — опомнившись уже на улице, спросила.
— В мою амбициозную юность, — беззаботно сказал Нацу и в этот же момент резко повернул, направившись навстречу какому-то загруженному мужчине в деловом костюме, который устало плелся, по-видимому, домой.
Прокашлявшись, когда оставалось пару метров, Нацу принял растерянное выражение лица и неловко похлопал того по плечу, чуть запинаясь спросив:
— Я извиняюсь, — фраза вырвалась из его горла, перебиваясь в воздухе дрожью, — а какой сейчас год?
Мужчина опешил, остановившись перед парнем и приоткрыв рот, нерешительно ответил на вопрос.
— П-п-получилось… — смешивая эмоции восторга и страха в интонации, Нацу радостно пожал тому руку и поплелся мимо, оставив его наедине со спектром эмоций, что отразились на лице в мгновение.
Люси рассмеялась звонко, догнала подопечного, который уже практически исчез с поля зрения того бедняги, и произнесла искренне:
— Ты его напугал, но это было действительно весело.
— Обычно мы так развлекались, когда делать было нечего, — довольно ответил Нацу, засунув руки в карманы, — да и он слишком загрузился работой. Надо было как-то отвлечь.
— Такой наивный, что будет думать об этом теперь не день и не два, — цокнула она, усмехаясь.
Нацу лишь пожал плечами и прошел еще пару шагов, когда остановился, вдруг услышав задумчивый голос Люси:
— Ты был таким же, — она стояла сзади и пронзительно смотрела на него.
— О чем ты?
— Первое время после смерти Венди… — она сглотнула и прохрипела. — Ты был таким же отрешенным. Считал, что лишний в этом мире.
Он молча выдохнул и опустил глаза на землю, просипев в ответ:
— Я до сих пор так считаю.
— Нет, — Люси в миг появилась перед ним и уверенно надавила на грудь в области сердца, — ты обманываешь себя, но сердце давно иного мнения. Только твой разум не согласен, Нацу.
— Ошибаешься, — сощурился он, утопая в ее зрачках.
— Тогда почему от твоего сердца не веет холодом? Когда человек не в состоянии простить, его сердце замерзает, потому что пламя души давно погасло.
Ошеломленно следя за Люси, он продолжал глотать воздух и молчать, не зная, что ответить. Начал сомневаться, потому что она — девушка, которая совсем не призрак для него, — говорила все это и крошила барьер внутри. Грани с треском ломались, рушились под давлением ее твердого голоса.
— Тебе надо лишь простить, — промолвила в заключение, с надеждой смотря на него.
— Я не могу.
— Любить кого-то больно? — вдруг спросила она, перебираясь на другую тему.
Нацу замешкался, не понимая, почему она не стояла на своем упрямо, как умеет.
Странная, странная Люси.
До сухости во рту и царапин на ребрах — странная.
— Любить?.. — повторил вопросительно.
— Венди, Игнил, — сухо перечислила она, — больно ли любить в этом мире, Нацу?
Он сглотнул, дыша неравномерно и несознательно сжав руки в кулаки.
— У тебя же есть память, поройся там и узнай, — как-то резко бросил в ответ.
— Я пыталась, — виновато покачала она головой и посмотрела на землю, — но это ощущение всегда ускользало, будто сквозь пальцы туманом. Хотела схватить, уже было поймала, но оно все терялось в голосах из моей головы. Поэтому я и спрашиваю.
Нацу хрипло выдохнул дымку и закрыл глаза, усмиряя поток воспоминаний. Спустя минуту он прочистил горло и тихо сказал:
— Любить — это лучшее, на что способен человек в этой жизни, — прервался и глотнул воздух, режущий горло ядовитой изморозью, — больно терять тех, кого любишь.
Люси подняла голову, встретившись с его взглядом, и вдруг поняла, что улица опустела уже пару минут как. Из окон жилых домов раздавался приглушенный вихрь человеческих жизней: они смеялись, пели, что-то активно обсуждали, спорили, рыдали.
И любили.
Тепло так, ярче солнца распространяя этот свет.
— Ты любишь, — безмолвно произнесла, внимательно следя за взглядом подопечного.
— Некого мне любить, — отрезал он, ступив шаг назад, а затем развернулся и пошел дальше, усмиряя сердце.
Люси завороженно следила за ним, не сдвинувшись с места, и по слогам повторяла, пытаясь будто саму себя убедить:
— Но ты любишь, — в легких песок сыпется, — кого-то любишь.
Она пыталась понять, почему все так странно.
Однако игнорировала ощущение, что это возникло в его душе совсем недавно.