Он провел меня в гостиную (где меня позабавили шторы, сочетающиеся с накидками на мебели) и довольно скованно предложил присесть. Одет он был так, как бывает одет человек, который большую часть своей жизни провел в костюме и не совсем знает, что носят во внеслужебное время. На нем был твидовый спортивный пиджак с кожаными заплатами на локтях, рубашка в клеточку, шерстяной галстук, серые шерстяные брюки и темно-коричневые спортивные ботинки, — все теплое не по сезону даже для прохладного, ветреного дня.
— Должен перед тобой извиниться, — проговорил он знакомым напыщенным тоном. — Сегодня утром я разговаривал по телефону со своей дочерью, и она проинформировала меня, что твоя программа — как она называется? — одна из самых популярных на телевидении.
— «Соседи». Твоя дочь ее смотрит? — спросил я.
— Она смотрит все без разбора, — ответил он. — Пока дети росли, у нас не было телевизора… я считал, что это будет мешать им выполнять домашние задания. В результате Тереза сделалась просто телеманкой, как только стала жить самостоятельно и смогла купить себе телевизор. Я пришел к выводу, — продолжал он, — что все попытки контролировать жизнь других людей совершенно напрасный труд.
— Включая правительство? — спросил я.
— Особенно правительство, — ответил он. Несмотря на КОБ, он, видимо, рассматривал свою службу правительству как неудавшуюся. — Образовательная система в стране находится в гораздо худшем состоянии, чем когда я поступил в министерство, — заявил он. — Я в этом не виноват, но оказался не способен это предотвратить. Когда я думаю о всех тех часах, которые потратил на комитеты, рабочие встречи, составление отчетов, написание меморандумов… все совершенно впустую. Завидую тебе, Пассмор. Жаль, что я не стал писателем. Или хотя бы преподавателем. После отличного окончания школы я мог бы поступить в аспирантуру, но вместо этого сдал экзамен и поступил на государственную службу. В то время это казалось надежнее, а я, понимаешь ли, хотел жениться.
Я сказал, что теперь, когда он на пенсии, у него много свободного времени, чтобы писать.
— Да, я всегда думал, что именно этим и займусь, выйдя в отставку. В молодости я много писал — стихи, эссе…
— Пьесы, — добавил я.
— Совершенно верно. — Беда позволил себе холодную улыбку-воспоминание. — Но творческие соки высыхают, если не поддерживать их обращение. Недавно я попытался что-то написать, нечто весьма личное о… постигающих человека утратах. А получился какой-то доклад.
Он ненадолго вышел, чтобы приготовить на кухне кофе, и я порыскал по комнате в поисках каких-нибудь следов существования Морин. И обнаружил несколько совсем свежих семейных фотографий — окончание колледжей, свадьбы, а на одной Беда в визитке вместе с Морин перед Букингемским дворцом. Со всех карточек на меня смотрела горделиво улыбающаяся почтенная женщина с коротко стриженными седыми волосами и все тем же милым лицом в форме сердечка, которое я помнил. Я жадно вглядывался в эти отпечатки, пытаясь представить прошедшие годы ее жизни (в смысле, прошедшие без меня). На каминной полке стояла яркая почтовая открытка с видом Сен-Жан-Пье-де-Пор во Французских Пиренеях. На обратной стороне Морин кратко написала Беде: «Дорогой Беда, отдыхаю здесь несколько дней, прежде чем отправиться дальше через горы. Все хорошо, кроме волдырей на ногах. Люблю, Морин». Я бы где угодно узнал этот круглый девичий почерк, несмотря на то что над «i» стояли точки, а не кружочки. Судя по штемпелю, открытка была отправлена около трех недель назад. Заслышав шаги Беды в коридоре, я поспешно вернул карточку на место и метнулся в свое кресло.
— Ну, а как дела у Морин? — спросил я, когда он вошел с подносом. — Чем она занималась, пока ты взбирался вверх по министерской лестнице?
— Когда я на ней женился, она была дипломированной медсестрой, — сказал он, обеими руками надавливая на поршень в кофейнике, будто приводил в действие детонатор. — Мы почти сразу обзавелись детьми, и она оставила работу, чтобы воспитывать их. Когда наши младшие пошли в среднюю школу, она вернулась на работу и стала старшей сестрой отделения, но, понимаешь, это ужасно тяжелый труд. Морин уволилась, как только мы перестали нуждаться в деньгах. Она много работает на общественных началах — для церкви и тому подобное.
— Значит, вы оба по-прежнему ходите в церковь? — спросил я.
— Да, — кратко ответил он. — Молоко? Сахар?
Кофе был серым и безвкусным, печенье отсыревшим. Беда задал несколько вопросов технического характера о моей работе на телевидении. Спустя какое- то время я снова навел разговор на Морин.
— А что у нее за паломничество?
Он беспокойно поерзал в кресле и посмотрел в окно, за которым дул порывистый ветер, качая деревья и кружа лепестки цветов, как снежные хлопья.