Для подробного анализа их трудов потребовалось бы, по-видимому, написать самостоятельное исследование.
Поэтому ссылки на положения работ предшественников, которые разделяет автор, также как и полемика по тем или иным вопросам, вынесены в основной текст монографии.
Как ни парадоксально, русский революционный терроризм начала века, сыгравший огромную роль в жизни страны, потрясший современников, впечатляюще отображенный русской литературой («Рассказ о семи повешенных» и «Губернатор» Л.Андреева, «Петербург» Андрея Белого, «Конь Бледный» и «То, чего не было» В.Ропшина-Савинкова и др.), был практически «не замечен» советской историографией.
Но, впрочем, это и неудивительно. Признать крупную роль терроризма в политической жизни страны означало «преувеличить» значение «мелкобуржуазных» партий или, что было еще «хуже», указать на причастность к терроризму большевиков, официально индивидуальный террор отвергавших. Отсюда и соответствующие оценки: «
В 1990-е годы появляется ряд монографических исследований, статей, защищаются диссертации, посвященные истории политических партий начала века, в которых значительное внимание уделяется проблемам революционного терроризма. Среди них монография об эсерах-максималистах Д.Б.Павлова, исследования о партии эсеров М.ИЛеонова, К.Н.Морозова, Р.А.Городницкого, об анархистах — В.В.Кривенького и др.[34]
«Поэтике террора», исследованию «конструкций и терминов, используемых носителями «террористического» менталитета», преимущественно на зарубежном материале, посвящена книга М.П.Одесского и Д.М.Фельдмана. Отражение революционного терроризма в художественной литературе и, с другой стороны, влияние литературы на деятелей революционного подполья, рассматривается в исследовании М.Могильнер[35]
.Больше внимания различным аспектам истории революционного терроризма в России уделялось зарубежными историками. Укажу на монографии и статьи А.Улама, Д.Харди, О.Радки, П.Аврича, М.Хилдермейера, Э.Найт, А.Ашера и др.[36]
В связи с всплеском терроризма на Западе в 1970-е годы предпринимались небезуспешные попытки вычленить его исторические корни. У.Лакером в 1979 году был издан сборник материалов «Чтения по терроризму: историческая антология»[37]. «Почетное» место в нем отведено писаниям российских идеологов терроризма; «концепция систематического террора и его использования в революционной стратегии, — пишет Лакер, — впервые появилась между 1869 и 1881 годами в сочинениях русских революционеров»[38]. Нетрудно заметить, что в качестве хронологических рубежей Лакером избраны появление «Катехизиса революционера» С.Г.Нечаева, с одной стороны, и программных документов народовольцев, с другой. По-видимому, точка зрения Лакера недалека от истины. В 1982 году вышел сборник статей по материалам международной конференции «Социальный протест, насилие и террор в Европе девятнадцатого и двадцатого веков», состоявшейся в 1979 в Бад Хоумбурге (ФРГ). Статья германского историка А. фон Борк[39], опубликованная в сборнике, посвящена народовольческому террору; британский историк М.Перри и германский — М.Хилдермейер[40], рассмотрели различные аспекты эсеровского терроризма.В то же время проблема революционного терроризма в России как самостоятельная исследовательская задача длительное время не ставилась и надо, по-видимому, признать справедливым замечание М.Мелансона, что никто всерьез этот феномен не изучал, хотя «каждый уверенно о нем рассуждал»[41]
.Одна из немногих попыток сформулировать общую концепцию истории терроризма в России предпринята в статье американского историка Н.Неймарка «Терроризм и падение императорской России». Неймарк выделяет три стадии терроризма в России — 1861—1866, периода «Великих реформ» и радикализации студенчества, 1877—1881, периода конфронтации между террористами-народниками и правительством и кризис 1904—1907 годов, период открытой схватки между террористами, с одной стороны и полицией и войсками, с другой[42]
. Эти периоды, по мнению Неймарка, были во многом сходны друг с другом.