Вылезать из ее объятий не хотелось. Давно меня никто не обнимал, оказывается. Я закусила губу, сдерживая дрожь. После мамы и папы… Я привыкла справляться сама. Я была должна. И даже была весела. Потому что. Потому что хотела, чтобы мои названые брат и сестра верили во все хорошее. И сама начала — не заметила, как. Это просто, на самом деле. Я была счастлива, в отличие от Фарра, потому что я не жалела ни о чем. Я всегда делала все, что могла.
— Поплачь, Тиль. Будет легче.
Я хмыкнула. Я не плакса, не истеричка, как порой случается с Ро. И публично не умею. Да и вообще… не умею. Когда ничего не изменить — зачем? Но тогда… было можно изменить. Я впервые сделала не все, что могла. И теперь уже ничего не исправишь.
Аврора не обиделась на мое явное презрение, а продолжала увещевать, похлопывая по спине:
— Держать эмоции в себе — вредно.
— Все хорошо, Ро. Пусти.
Я попыталась вынырнуть из рук подруги. Та позволила, но тут же начала разравнивать мои непослушные волосы:
— Мне нравится, что ты теперь не собираешь их в косы… Тебе идет. Знаешь, Тиль, в моем мире считается, что закрыть эмоции на замок вовсе не значит их пережить. Однажды они обязательно выстрелят. Скорее всего, в неподходящий момент. Сирены воспользуются этим в том числе. Тиль… ты должна… принять.
— Как такое принять⁈.
Я не выдержала, одна слезинка выскользнула из угла глаза, побежала горячей дорожкой. Я хотела ее отереть, но Ро меня опередила: это такое странное, такое забытое ощущение, когда кто-то вытирает тебе слезу большим пальцем теплой руки… И я оцепенела. Я думала… все в прошлом.
Аврора отняла руки от моего лица и волос и повернулась боком, облокачиваясь на мое плечо спиной.
— Я сама не знаю… Я тоже не могу принять тысячи вещей. Потому море Белого Шепота и испытание. Потому что так у всех — все не могут чего-то принять, пытаются спрятать, но оно… есть, и его никуда не денешь. Здесь все выплывает наверх. Такие вещи есть, Тиль. Они просто есть, ты ничего не поделаешь, но это не… не конец. Мы принимаем, что что-то случилось, и что мы не сможем никогда смириться, но… жизнь идет дальше.
Мы ровесницы, да? И я даже ученая. А она… пришелица из другого мира, которая сколотила себе и положение, и мужа всего за… пару недель.
Между нашими мудростями — пропасть. Принять, что ты не сможешь принять… И это нормально… Звучит почти как цитата философа.
— А у вас там философы тоже есть?
Аврора засмеялась.
— Хоть отбавляй.
— Ты могла бы быть одним из них.
— Ты тоже. Одни «ослы» чего стоят… Тиль, так всегда, и это ведь замечательно: раз мудра ты, раз мудра я, раз, например, Фарр… Хотя с ним это случается реже, чем мне бы хотелось, — мы обе фыркнули. — Но за тем мы друг у друга и есть. Напомнить что-то, что забыли…
Она положила голову мне на плечо. Солнце стояло в зените, и Ро прикрывала глаза ладонью, выставив ее кверху.
— Ты отважная, Аврора. Очень.
— Ты тоже. Как ты сегодня Джарлета сделала? «Угрозы плохо влияют на нервическую систему»!
Она захихикала, заболтав в воздухе ногами.
— Это правда, — улыбнулась и я.
— Ага! — Аврора обернулась и ткнула в меня пальцем. — Вот ты и улыбаешься!
У меня вырвалось вслух, сама не заметила как:
— Вот почему мы все и сидели, запертые в городе… Мир был опасен… Даже наш король, наши родители… Не справились, когда встретились лицом к лицу. Никто не знал, что там, за пределами. Я хотела знать, но… не было никого, кто взял бы меня за руку и… отвел. А сама…
Это было все так путано, так жалко. Только дядя взял меня в Бубильон. И назвал «маленьким гусенком»… А остальные… боялись. И я привыкла делать то же самое. Пусть и не была согласна с ними.
— Поверь, Тиль. Мир всегда опасен. Но почти одинаково для тех, кто сидит дома и для тех, кто плывет через море Белого Шепота. Жить — в принципе опасно. Но мы… до сих пор живы, не так ли?
Аврора встала и подала мне руку. Глаза ее лучились теплым светом.
— Я… могу быть твоей рукой, Тиль. И Фарр. Да и даже предатель Кастеллет — ведь ты здесь только благодаря ему, верно? И Седрик, что сподвиг тебя взяться за исследования, Гэрроу, что ненавидит Фарра… Человеческие судьбы постоянно переплетаются, все мы влияем друг на друга, стоит встретиться, а порой — и без встречи. В одной песне в моем мире пелось так: «Все, кто встретятся вокруг — учителя, не судьи». Мы прорвемся, Тиль. Мы не умрем, пока не сдадимся сами, поверь.
Я взяла ее ладонь и поднялась. Говорила Ро складно, умела зажигать весь мир… каким-то добром, неподвластным разумению. Вдыхать жизнь, что ли…
— Наверное, за это Фарр и называет тебя гуманистом?
— Это не он, это я. Из моего мира слово, а он и подхватил, как свое — тебе ли не знать Фарра?
На моих губах расцвела улыбка — кажется… я тоже смогу свернуть горы. Чернота в спешке отступала.
— Думаешь… родители могут найтись где-то там, на краю света? Или дальше?
Ро задумалась.
— Честно — у меня слишком много вопросов, Тиль. И я чувствую, что они будут роиться в голове и нарушать покой, пока я их не запишу, пока мы на все не ответим… Кто знает, Ватсон, кто знает?..