— А вот ты, Настасья, — взвилась Бондариха, опрокинув еще одну рюмку, — не понимаешь. У тебя вот сын погиб, а тебе пенсию не дали! Ты всё письма читаешь! Всё сохнешь! А ведь сын твой писал, что встречался с девушкой. И имя указал, и адрес. А вдруг кто родился тогда? Дело-то молодое. А если у тебя уже внучка выросла или внук? А ты вот сидишь тут и не знаешь! Двадцать лет сидишь и не знаешь! А?
Настя от слов Бондарихи застыла, будто пораженная громом. И горечь, и надежда, и даже испуг отразились на ее лице. Первой опомнилась Нюра:
— А что… Вон сколько историй рассказывают: пришла похоронка, а он живой. Или потерялись в войну, а потом нашли друг друга… Ну, мне на работу пора. Спасибо за хлеб-соль. — Нюра встала и помогла подняться обмякшей Бондарихе, у которой вышел весь запал, она начала клониться к тарелке. — Пойдем мы… Тебе молока-то вечером принести?
Настя не ответила. Так и сидела, оглушенная. Потом мыла посуду, мела пол, ходила кормить куриц. Все делала как в полусне. Слова Бондарихи не выходили из головы. Она то отмахивалась от них — наболтала пьяная баба невесть чего, то загоралась надеждой — а вдруг, а если правда.
К вечеру, переделав все дела, Настя села за стол и осторожно открыла шкатулку с письмами. Перебрала их. Нашла тот фронтовой треугольник, где сын пишет о своей девушке, и начала с нетерпением, по-новому, как будто в первый раз, читать:
«
Настя еще раз перечитала письмо. Нашла в шкатулке чистую бумагу в клеточку, вырванную из школьной тетради, огрызок химического карандаша, старательно записала адрес.
Сын указал и номер дома, но именно в этом месте текст расплылся. Может, сама она намочила — слезами, может, так и было, а она не замечала. Настя подносила письмо то ближе к лампе, то ближе к глазам, даже переворачивала листок и на обратной стороне пыталась рассмотреть номер дома. Потом, уже с Нюрой, решили, что это цифра шесть.
И начались у Насти бессонные ночи и бесконечные думы:
«Денег надо подкопить, как ехать-то. А если не найду? Если нет их там? Сколько лет прошло. И как примут? А вдруг не примут? Не отпустит председатель, посевная скоро, каждые руки на счету… Да как я найду это Венюково? Надо бы к учительнице Людмиле Матвеевне сходить, пусть растолкует. Начнет спрашивать, зачем мне, так я скажу сын там воевал, вот, пока не померла и в силах, хочу посмотреть, где сын воевал, а то ведь могилки нет… Найду, поди, язык до Киева доведет».
Забегала соседка Нюра, приносила молоко в литровой банке, садилась, делилась своим:
— Я ведь, Настена, тоже мужа долго ждала. Ты же знаешь, в сорок третьем извещение пришло — пропал без вести. Ну, пропал, значит, мертвым не видели. И то, сколько случаев было: похоронка пришла, а мужик пишет, что в госпитале. Или опять же, пропал без вести, а он раз — и объявляется, жив-здоров.
— Да помню я, Нюра, как у Петровых тогда: написали, что погиб, а через два месяца — письмо от него. Потом, правда, еще раз похоронка пришла. И не объявился больше Игнат.
— Ты поезжай, разузнай всё. Ну и что, что столько лет прошло. Скорее всего, там и живут они. А про родителей ее ничего Василий не писал?
— Нет. Про родителей не писал.
— Ну и ладно. По адресу найдешь. Там всё и узнаешь. А карточку этой Оли не высылал? Может, вместе они снялись?
— Нет, не высылал. Я б тебе еще тогда показала. А я к учительнице заходила, узнала, что это теперь, оказывается, город Чехов, а Ванюково его район.