— А что тут думать — чумадан надо паковать, — как-то очень уж легкомысленно отозвался Орехов. — Дай сигарету — моя отрава кончилась. А «Примы» тут, сам знаешь, не достанешь! Так что и в самом деле пора на Родину, брат ты мой Дрогов. Прав был док…
История, приключившаяся с подполковником, была по армейским меркам довольно-таки банальна и незамысловата как шомпол от автомата. Из далекой Москвы в Эфиопию прибыл с комиссией очередной проверяющий — краснолицый пузатый мужик с полковничьими звездами на погонах. И принадлежал сей полковник к неисчислимому племени штабных деятелей, просто-таки обожающих командировки в далекие экзотические страны — естественно, за казенный счет. Причем как-то уж так у нас получается, что у большинства из таких полковников всегда находится могущественный покровитель с генеральскими лампасами на форменных брюках. Если же еще и учесть, что, как правило, любой проверяющий обладает характером скверным, то нетрудно догадаться, что в армиях всего мира их не любят. Это если сказать мягко.
Сегодня Орехов толком даже и не смог бы объяснить, из-за чего он вроде бы ни с того ни с сего, что называется, въехал полковнику в… упитанное холеное лицо. То ли лишнего в деле «строить проверяемых» гость себе позволил, то ли вдруг вылезла-вызверилась извечно скрываемая неприязнь боевого офицера к «штабным крысам», но финал получился невеселым.
Самым неприятным для подполковника было даже не то, что обиженный гость наверняка написал соответствующую бумагу и доложил-нажаловался куда следует, а то, что он, Сергей Орехов, вдруг унизился до того, что замарал свои руки об этого любителя халявных путешествий. А если точнее, то не руки, а кулак… Какой же ты спецназовец с железными нервами, если срываешься, как институтка, измученная нездоровой психикой и несчастными любовями. Вывод напрашивался вполне очевидный: прав был доктор, когда списывал подполковника с боевой работы!
— Думаешь, отзовут? — Дрогов снова протянул другу сигаретную пачку. — И чем заниматься будешь, если… Ну, если из армии попрут?
— Попрут, друг мой капитан, непременно попрут. — В глазах Орехова заплескалось подозрительное и малопонятное веселье, но тут же сменилось более подходящей для темы разговора сумрачностью. — А не выгонят, сам уйду. Надоело. Знаешь, за что я всю жизнь армию недолюбливал? За две вещи: за вечное потное состояние и за то, что здесь нельзя послать командира и воинского начальника, когда очень хочется. А хотелось часто. А тебе разве нет? Вот хоть бы и меня…
— Шутишь, полковник? — невесело хмыкнул капитан, отгоняя ладонью какую-то назойливую местную мошкару, которой сигаретный дым, похоже, был абсолютно по барабану.
— Ни грамма! Уволюсь к чертовой матери, душ приму и об армии забуду как о страшном сне.
— Так не бывает, — с сомнением покачал головой Дрогов. — Вот так враз возьмешь и забудешь? Да ты и делать-то в жизни больше ничего не умеешь! Ты же этот, как его… самурай по сути. В общем, воин и все такое! Будо, бусидо, что там у них еще?
— А вот тут ты, капитан, ошибаешься, — жестко отрезал Сергей. — Я, может, и самурай, и без армии мне скучновато будет, но умею я не только по лесам бегать и глотки резать. Вот, например, наших друзей темненьких учу — и неплохо учу, между прочим! Вон, наши с тобой мальчуганы копченые на всех смотрах-проверках лучшие! Ладно, закрыли разговор — что сделано, то сделано, что уж теперь… Вон, кстати, несется сюда один из наших недорослей — только пыль из-под копыт завивается. На что хочешь могу поспорить, что гадость сообщить торопится! Черный вестник, так-растак его эфиопскую маму…
Орехов угадал: боец принес из штаба распечатку бумаги, сочиненной в далекой Москве. Поскольку общение между российскими инструкторами и местными курсантами несколько затруднялось тем, что русские не знали амхарского, а курсанты, соответственно, не владели великим и могучим языком своего далекого родственника Пушкина, разговаривал подполковник с бойцом по-английски. Хотя, старина Шекспир вряд ли признал бы в этой странноватой смеси из амхарского, русского и английского свой родной язык.
— Вот, что и требовалось доказать, — Орехов небрежно щелкнул двумя пальцами по распечатке радиограммы. — Если перевести эту хрень на нормальный язык, то получится такая штука: дуй-ка ты, дорогой Сергей Викторович, домой в Россию-матушку! Так что, капитан, насчет чемодана я угадал. В общем, у нас в модуле где-то была припрятана замечательная емкость с подходящей жидкостью — думаю, настало ее время. Будем отвальную пьянствовать!