– А что, и в самом деле. Попробую. – Микшан малость подумал и добавил: – Спасибо.
– Спасибо не булькает. Булькает мой товар.
– Нет у меня ни копеечки, – напомнил Микшан.
– Это я так, к слову, чтобы привычки не потерять. Ты вот скажи любопытной старухе, каким ветром тебя занесло в нашу глухотень?
– Мы с ребятами приехали на бережку потусить. Шашлычок, то да се, а ребята вскинулись и меня тут бросили. Сговорившись, наверное, пошутить захотелось. Дайте срок, я над ними тоже подшучу.
– Красиво… Врать ты любишь, но покуда не умеешь. Какой тебе шашлычок-пикничок? Не было ничего, никто на берегу не останавливался. А вот мальчишка озорной этой ночью в реке утоп. Ищут его. Так и твоих приятелей давно бы нашли. Живо сказывай, как оно было!
– Все как есть рассказал, – уперся Микшан, отлично знающий, что, когда тебя допрашивают, последнее дело менять одно вранье на другое, того худшее.
– Что же, поверим на первый раз. Значит, приехали вы на бережок, увидели, как мальчуган тонет, и решили от греха подальше сделать отсюда ноги. А может, и сами, шутки ради, помогли мальчугану в омут нырнуть. Это же так просто: шутили над мальчишкой, макали в воду смеха ради, а он взял да и утоп. Тут вы и решили от греха подальше умотать, пока целы. А может, и без шуток помогли ребенку в омут нырнуть. Мало ли что он у вас увидел непригожее.
– Не было ничего! – закричал Микшан.
Что за невезуха! Сначала с яблоками, будь они неладны, а теперь лепят ему убийство, да не просто убийство, а убийство себя самого, хоть и в другом обличье. Если сейчас рвануть в бега, то точно поймают, и уже ничего не докажешь.
За оградой зарыдала сирена.
Вот, пожалуйста, ментовка тут как тут. Был Микшан, нет Микшана. Эти не отцепятся.
– Ишь, милый, как тебя задергало… Отвечай быстро и врать не вздумай. Что делал на берегу?
– Ничего! – отстрелил ответ Микшан. – Я и вовсе там не был.
– О, как хорошо! Я так понимаю, что и парней, которые тебя бросили, тоже не было. А кто был? Впрочем, можешь не говорить, сама догадаюсь. Ты лучше скажи, сколько тебе годочков?
– Что вы все пристали? Сколько есть, все мои.
– Это уже ответ. Все, говоришь, пристали. Первая это я, а кто еще? И опять же можешь не отвечать, догадаюсь сама. И все-таки, сколько тебе лет?
– Двадцать.
– А за вранье знаешь что бывает?
– Все равно двадцать.
– Пусть двадцать, хотя, на мой взгляд, не больше семнадцати, а по поведению судя, и вовсе двенадцать. Но давай тем временем я тебя ужином накормлю, а там и в город отправлю.
– Да я не хочу есть. И вообще, какой ужин? Утро еще.
– Не хочешь – не ешь. Была бы честь предложена. Только учти, может, сейчас и утро, но завтракать ты сегодня не завтракал. Обед тебе тоже не светит, от ужина ты только что отказался. А будет ли что покушать завтра утречком – вопрос гадательный. Я так полагаю, что завтра тебе опять же сидеть впроголодь. Так что не побрезгуй моими харчишками, а там, глядишь, и оказия до города объявится.
Жрать вообще-то хотелось. К тому же тетка обещала какую-то оказию до города. Тревожило другое. Уж больно напевно говорила тетка Клава, не говорят так деревенские бабы. Не скрывается ли здесь какая сказочность, не читанная в младших классах и таящая урок добрым молодцам. Хотя если потащила тебя судьба за нос, иди и не рыпайся.
– Давайте ужинать, – безо всякого энтузиазма произнес Микшан.
Клава быстро достала тарелки, пожелтевшие от времени, ставшие словно не фаянсовыми, а костяными, приволокла из-за печи большую кастрюлю.
– Тут я меня картопельная каша, а по-вашему, по-городскому, – пяре.
Навалила на тарелки от души картопельной каши, полила топленым маслом.
– А хорошо было бы к этакой пяре мясца побольше, гусочку жареную. Гусочку бы мы поприели, кости в миску сложили, полили жирком, что из гуськи вытопился, и снесли в хлев. А наутро: глядь-поглядь, в миске гусочка сидит, живехонька-здоровехонька. Хоть снова ощипывай – и на сковородку. Как тебе такое?
– Сказки… – проворчал Микшан, чей нос с некоторых пор сказки чуял за полторы версты. – Не гусочка это, а кадавр.
– Не любишь сказки… Теперь я вижу, что тебе и впрямь двадцать лет. Значит, перед ужином тебе капелюшечку принять можно. Не буду врать, будто я тетка законопослушная, но малолеток спаивать не стану.
На столе во мгновение ока появилась миска с малосольными огурцами, бутыль зеленого стекла, что у мужиков носит название «бомба», и два граненых стаканчика, которые Клава тут же наполнила всклень.
– За знакомство, что ли, выпьем?
Водку Микшану пробовать приходилось. Ему десяти не было, когда он спер у отца, еще не ушедшего из семьи, недопитую поллитру и, гордясь собой, высосал досуха. Когда вытрезвился, узнал, зачем в сенях на стене висят старые вожжи, хотя лошади в хозяйстве не было уже много-много лет.
Тем не менее навсегда отбить охоту к спиртному отец не сумел. А тут еще тетка сама предлагает.
Жидкость огненным потоком скатилась в желудок. Насколько Микшан помнил, водка так не жгла.
– Что это? – просипел Микшан, впившись зубами в огурец.