Просто представим себе, как бы Мандельштам чувствовал себя сегодня.
Вот встречает он Новый год. «И вы, часов кремлевские бои…» Но бой курантов – это нынче еще не все. Дальше на поэта обрушиваются гиканье и свист пугачевской антрепризы, стремящейся побить свой же прошлогодний рекорд пошлости и бессмысленности.
Вот поэт едет в авто и слышит, как по радио аляповато рекламируют жилой комплекс «Маяковский». Сразу вопрос: почему не «Мандельштам»? «Квартира тиха, как бумага» – это же готовый рекламный слоган, если не читать дальше.
Вот он наблюдает собрание людей, называющих себя «интеллигенцией», которые восторгаются подлыми стихотворными фельетонами какого-нибудь нового Демьяна Бедного.
Вот он читает в газете слова министра культуры Мединского о том, что надо бы избавить школьников от изучения слишком сложного писателя Достоевского, и вспоминает, что в его зрелые годы Достоевский тоже считался реакционером.
Жизнь головокружительно изменилась, но мало что поменялось для Мандельштама со времен коммунальных радостей и тотального комсомольского упрощенчества. Невостребованность поэта, толкнувшая его на написание роковых для него стихов о Сталине, никуда не делась.
«Читателя! советчика! врача!» – мог бы воскликнуть он и сейчас. И эти же слова мог бы повторить, например, подлинный наследник позднего Мандельштама, новосибирский поэт Виктор Iванiв (не пугайтесь странного псевдонима), перед тем как выйти в окно в феврале прошлого года – официального Года литературы.
Школьники, конечно, в массе своей выучат розданные им в честь юбилея стихи классика, отбарабанят их у доски и на следующий день вытряхнут из головы непонятные строки, заодно вдоволь покатав во рту «фамилию чертову».
А вот Настя Ан, мне кажется, может стать верным читателем Мандельштама на долгие годы. И любовь к рэпу менее всего могла бы этому помешать.
Мне симпатичен Оксимирон. Мне симпатичны и некоторые другие российские рэперы. В живом ритме русского рэпа мне видится больше поэзии, чем в некоторых «толстых журналах», публикующих благонамеренные рифмованные столбики, включая стихи министра Улюкаева и миллиардера Гуцериева.
Рэп ведет за собой тех, кто стремится понимать слово. Тех, кто намерен мыслить словами, а не пиктограммами, не картинками, не условными знаками, подаваемыми толпе. Поэтому Оксимирон, хочет он того или нет, сегодня протягивает руку Мандельштаму. Они – союзники, фехтовальщики за честь живого слова.
Два сериала
Двадцать второго февраля, когда силы Евромайдана опрокинули власть Януковича, я внезапно вспомнил, что до начала четвертого сезона сериала «Игра престолов» осталось всего полтора месяца. Вроде бы и некстати, а с другой стороны – как посмотреть.
Должен смущенно признаться, что я фанат сериала. В прошлом году я считал недели и дни до первой серии очередного сезона. В этом – вспомнил об «Игре престолов» пару раз, не особо отвлекаясь от событий на Украине. И это опечалило меня самого. Надеяться на то, что украинские дела как-то устаканятся за этот срок, было бы довольно наивно, а это значило, что красочная сага от НВО этой весной уже не вызовет прежнего интереса у российского зрителя, внимание которого было прочно захвачено украинским реалити-шоу.
Время показало, что по части зрелищности кино в самом деле уступило жизни. Первые серии нового сезона по-прежнему очень красивы, но темп событий явно потерян. Деловая блондинка Дейнерис продолжает блуждать между тремя соснами городов работорговцев; Тирион, этот Одиссей Ланнистеров, тоскует в бездействии среди дворцовых интриг; Арья и Бран все куда-то движутся, и путь их кажется бесцельным и бесконечным. Одно радует: убили, наконец, Фердинанда-то нашего, то есть гадкого короля Джоффри – но как же долго зрителя мучили ожиданием!
То ли дело на Украине. За это время Крым стал российским, мир оказался на грани новой холодной войны, взошла и погасла звезда Александра Музычко, появились Донецкая и Луганская республики, начались вооруженные столкновения. События несутся вскачь, позиции политиков и выкладки аналитиков устаревают, едва успев прозвучать публично.
Джордж Мартин, литературный отец сериала, считается автором жанра «фэнтези», но привлекательность его саги не в магических атрибутах, не в крибле-краблебумсах или волшебных жезлах. Он создал модель истории, которая оказалась ярче и интереснее нашей реальной истории, и магия присутствует в этой модели как вспомогательный элемент – примерно в том же объеме и в том же смысле, в каком она присутствовала в сознании средневекового человека.
Но ведь и глядя на Украину, порой думаешь, что на ее примере нам решили наглядно и сжато перепоказать историю, причем историю самую разную – от войн времен Богдана Хмельницкого до Февральской революции, от гражданской войны до пакта Молотова – Риббентропа.