— У тебя будет много обязанностей по дому. Полагаю, ты справишься с готовкой и сможешь проследить за уборкой. Заниматься скоро тоже будешь дома, я покажу спортзал. Ты хорошо себя чувствуешь? Такая румяная.
Я протянул руку и погладил ее по щеке. Горячая. Еще простуды не хватало.
— Нет, все в порядке. Просто сауна.
— А. - камень с души свалился. — Хорошо. У тебя в душевой есть режим сауны, кстати. И в зале отдельная финка.
— Здорово, — воодушевилась Дарина.
— Выспалась?
— Да. А вы?
Я вздернул брови.
— Глаза красные, — объяснила Дарина.
— Ничего. Пройдет. Спасибо, что спросила.
Меня тронуло ее внимание. Как бы я не хотел спать, но ее желал сильнее. Подумать только, сколько я ее знаю? Три дня? А в голове только и мыслей, как бы скорее обучить и затащить в игровую. Похоже, я тоже буду учиться с ней вместе. Сдерживаться, тормозить, думать наперед.
— Сними пальто и расстегни рубашку.
Да, пять баллов мне за сдержанность. Можно будет начислить, если я не запихну член ей в рот по дороге.
Дарина, как обычно, не спешила исполнить. Повторять мне, правда, не пришлось. Хватило и красноречивого взгляда, чтобы она начала торопливо стягивать пальто и ерзать. Избавившись от верхней одежды, опустила голову и стала ковырять пуговки. Я смотрел. Было очень сложно не начать помогать, но сдержался. Под тонкой шелковой рубашкой оказался черный лифчик, без чашек, почти прозрачный. Да, я люблю черное белье. Очень-очень.
Маленькая грудь мне никогда не нравилась, но Дарина была исключением. Так и тянуло коснуться ее. Пальцами, языком.
Сдержанность, однако.
— Сожми груди, — велел я, готовясь насладиться спектаклем раскрепощения.
Дарина повиновалась так же неохотно, как и с рубашкой, но исполняла.
— Поиграй.
Она прикусила губу, явно стесняясь, собиралась зажмуриться.
— Смотри на меня.
Дарина подняла глаза, несмело сжав грудь, а потом сдавила соски между пальцами через ажур лифчика. Я сам облизал губы, наблюдая, как она поглаживает себя. Сначала несмело, осторожно, но с каждой минутой все сильнее, смелее.
— Тебе нравится именно так? — спросил я, видя, что она уже вся загорелась.
— Я… Я не знаю.
— Тебе приятно? Покажи, как я должен тебя ласкать.
Я протянул руку, сам расстегнул бюстгальтер. Замок был спереди — очень удобно. Убрав в стороны кружевные половинки, я вернул ладони Дарины ей на грудь.
Теперь она касалась себя иначе: стискивала, сдавливала, теребила соски. Черт, ей нравится жестче. Она оценит зажимы.
Мысль о меленьких тисках на ее сосках стала для меня последней каплей. Больше не было сил играть в зрителя.
— Теперь я, — проговорил, убирая ее пальчики.
Она встретила мои ладони тихим стоном. Словно только этого и ждала. Я начал так же осторожно, как и она. Ее груди отлично ощущались. Не такие и маленькие, как мне казалось. Вполне даже приятные, полные, упругие. Последнее время все чаще приходилось иметь дело с имплантами — сомнительное удовольствие. Может быть из-за этого я и остыл к женской груди. У Дарины же все ощущалось так приятно. Я сжал чуть сильнее, и она снова простонала. Сдавил соски, ущипнул. Дарина закусила губу.
Я склонился, чтобы провести языком по нижней губке, лизнул шею, укусил за мочку.
— Будь тихой, маленькая.
Продолжая ласкать руками, я двинулся ртом вниз. Шея, плечи, яремная впадинка горла. Дарина дышала прерывисто и часто. Я убрал одну руку и обнял губами сосок. Он был твердый, возбужденный. Тут же провел языком по кругу ореолы. Дарина дернулась.
— Шшш, — напомнил я ей.
Она прикусила костяшку пальца. Я не сдержал ухмылки, продолжая целовать ее, посасывать и гладить, пощипывая второй сосок. Тихие стоны все равно вырывались из нее и сводили меня с ума. Я менял рот и руку, целуя то один сосок, то другой. Решившись на маленький эксперимент, сдавил губами сильно, чуть прикусил. Девчонка затряслась.
Я положил руку ей между ног, отстранился, посмотрел в глаза. Дарина дрожала. Ее взгляд был туманным, нездешним.
— Ты собираешься кончить?
— Я… Я не знаю.
— Могла бы?
— К-кажется.
— Не сейчас, — резюмировал я, убирая руку, отодвигаясь от нее. — Одевайся. Мы почти приехали.
Дарина
Кирилл Салманов — дьявол, я заявляю это официально. Человек не может такое вытворять и не имеет права останавливаться на самом интересном месте. А его довольная ухмылка до конца пути — вообще подсудное дело.