Ехали мы на александровском поезде. То был вечер пятницы. Люди возвращались с работы. Поезд был забит до отказа, душно, грязно. Ни одного свободного места. Наконец нашли скамейку, у которой с мясом было выворочено сиденье. Отец Александр поместил на торчащие железки свой портфель, я пристроила сумку. Теперь можно было спокойно поговорить. У меня к нему было много просьб своих и чужих: кого покрестить, кого повенчать, кого просто увидеть, подбодрить. Он полез за «кондуитом» – своим еженедельником. И тут портфель, которого через день не стало, вывернулся на грязный, заплёванный пол. Выпали ряса и крест, папка с рукописью, еженедельник, очки. Сколько раз я перечисляла содержимое портфеля под протоколы следователям. Мы бросились поднимать содержимое; в голове пульсировала мысль: ну что мы за народ, если один из великих его сынов, крупный богослов, философ, проповедник, встречи с которым ищут самые яркие умы нашего века, который стольких людей вынул из петли, стольким страждущим душам принёс облегчение своими книгами и проповедями, вот так каждый день едет один в поезде, идёт по тёмной дорожке через лес…
В моём еженедельнике остались числа будущих встреч отца Александра, которым не суждено было состояться. Участие в церемонии открытия выставки YMCA-Press 14 сентября. Встреча с Никитой Алексеевичем Струве в Новой Деревне и в Семхозе, планы будущих книг, новых статей, журнала «Мир Библии». Никита Алексеевич приехал в Россию, когда отца Александра похоронили. Отвесив земной поклон у его могилы, сказал: «Я получил письмо от него о нашей будущей встрече, когда его уже не было в живых. Оно у меня в кармане».
Я не могу с уверенностью утверждать, что отец Александр знал, что часы его сочтены, когда мы ехали 7 сентября вечером к Загорску. Но чувствую душой, что он прощался, – не со мной, но с моей пятнадцатилетней дочерью, которую знал с детства. Она была с нами в библиотеке, и когда мы доехали до станции Пушкино, где нам надо было пересаживаться на другой поезд, моя Даша протянула руки под благословение. Отец Александр крепко прижал её к себе, благословил со словами:
Знаю, и какой наказ он дал своим духовным детям. Я в ту пору вернулась из Англии, где встретила знакомых, поменявших своё постоянное место жительства. Говорила с отцом Александром о том, что вдруг столько людей уезжает, не выдерживая напряжения нашей жизни, её тягот.
Выйдя на платформу на станции Пушкино, я посмотрела в окно и увидела, что наконец отец Александр нашёл местечко, раскрыл портфель, достал бумагу и принялся что-то писать.
Священник Виктор Григоренко
В какой-то степени люди, окружавшие отца Александра, родственники и друзья, недооценивали потенциальную угрозу. Информацию насчет большого числа ненавистников я подтвердить не могу, а вот записки на его выступлениях с угрозами были, ему писали: «А что делает еврей в РПЦ?» Это те, что мы знаем, и это малая часть, потому что он их не показывал родственникам и сжигал. В последний месяц, а особенно неделю, у отца Александра было предчувствие сгущающихся туч. Я об этом хорошо помню, и Наталья Фёдоровна, его супруга, вспоминает. Он просил зажигать свет в доме, чтобы с улицы видели, что дома кто-то есть, меня он просил поздно не ездить и не ходить одному по этой тропинке от станции Семхоз до его дома, однако он сам никак не изменил свой образ жизни. Для меня это является одним из очень важных, подтверждающих его глубокую веру фактов. За всем этим стоят обращенные к Богу слова: «Да будет воля Твоя». И он шёл без страха рано утром на электричку или поздно вечером уже домой из церкви, больницы, где исповедовал, причащал, проповедовал.
Андрей Ерёмин
В начале сентября батюшка высказал мне опасения, никогда прежде ему не свойственные. В воскресенье, за неделю до гибели, он попросил меня позвонить его другу писателю Владимиру Файнбергу (живущему в Москве) и спросить, нельзя ли иногда после лекций оставаться у него ночевать. Я в тот же день позвонил и никого не застал, потом звонил ещё и ещё, а в среду, приехав в Новую Деревню, сказал отцу Александру, что не смог дозвониться. (Позже я узнал, что В. Файнберг был на отдыхе.)