Меня накрыла волна негодования — как они могли оставить детей одних?! Но тут я заметил еще одного члена их семьи — внушительных размеров пса, который улегся рядом с коляской и, то и дело поднимал свою большую, лохматую голову, едва заслышав какой-нибудь звук.
Я потушил сигарету, и уже было направился к сыну, но снова что-то удержало меня, остановило. Наверно, это страх. Да, я боялся подойти, я трусил, потому что совершенно не знал, что сказать.
Пока я решался да раздумывал, из подъезда вышел Пашка. Он что-то сказал Саше, и они весело рассмеялись. Сейчас я испытывал двоякие чувства по отношению к другу. С одной стороны, я был безмерно благодарен ему — то, что он любил моего сына, было видно невооруженным глазом. Но с другой стороны, я завидовал ему. Мой сын называл его отцом, в то время, как я стеснялся даже подойти к своему ребенку.
Я провожал их взглядом, пока не закрылась дверь и не скрыла их от моего взора.
Увиденная мной картина изменила мои планы. Пока я сидел в самолете, и представлял себе, как постучусь в дверь, как увижу Пашку и Аню, как они обрадуются мне, как буду счастлив я, все было иначе — все было легко, весело и просто.
Но я увидел, как они счастливы, как счастлива Аня, как нежно и заботливо обнимает ее Пашка, как смотрит на нее, как она улыбается ему в ответ. Я увидел, как любят они моего сына, и как любит их он. Смогу ли я войти в их мир, не разрушив его? Смогу ли я вот так просто и спокойно смотреть на своего сына, не соблазнившись желанием восстановить на него свои отцовские права? Я и не подозревал, какая эта боль — смотреть на своего ребенка без права назвать его своим. Наблюдать, как он называет отцом другого мужчину… Это кислая, вяжущая оскомина, которая застывает в горле, а затем добирается до самой грудной клетки, где и остается, уютно пристроившись.
Уж, может быть, лучше не играть с судьбой и не рисковать ни своим спокойствием, ни спокойствием этой счастливой и дорогой мне семьи? Уж лучше, может быть, остаться для своего сына тем самым дядей, что присылает на праздники клевые подарки?
Я вздохнул, и, выудив из кармана пачку, достал новую сигарету. Втянув в себя едкий, но спасительный дым, я, не спеша, и совершено нехотя поплелся прочь от этого дома. Я брел по незнакомому мне городу, пока не наткнулся на большой цветочный магазин. Выбрав самый большой и самый красивый, по моему мнению, букет, я поинтересовался у продавщицы, не организуют ли они доставку. Женщина ответила, что за дополнительную плату цветы будут доставлены в любой район города, а затем записала адрес и предложила вложить в букет записку.
— Отличная идея, — ответил я. — Спасибо.
Купив открытку, я нисколько не размышлял, что написать. Пальцы сами нацарапали:
«Любимой сестренке в день рождения».
— А можно с курьером передать еще кое-что? — спросил я. Женщина вопросительно уставилась на меня. — У меня тут небольшие подарки детям. Я бы хотел передать их, — я показал два пакета, в которых лежали самолет, конструктор и кукла для маленькой Лены. Про медведя я почему-то совершенно забыл.
— Подождите секунду, — ответила она, и удалилась куда-то, наверно спросить совета. Вернувшись, она дала добро. — Только эта услуга будет иметь отдельную плату, — предупредила она. Я молча расплатился и вышел из магазина.
В кассе аэропорта мне удалось купить билет на сегодняшний рейс. Правда самолет отлетает в семь вечера, так что я приготовился к томительному ожиданию. В подарочном пакете лежал плюшевый медведь и смотрел на меня грустными глазами-пуговками. Он то ли грустил, то ли осуждал меня. А может, и то и другое вместе. Я глубоко вздохнул, и, запихнув медведя подальше в пакет, уставился перед собой. Я смотрел в одну точку, но ничего не видел. Я просто предавался размышлениям и далеким воспоминаниям. Ведь наши воспоминания могут многому нас научить, если смотреть в них по-новому…
Но чему научился я? Какой урок извлек из того, что мне выпало пережить?
В голове мелькнула еще одна картинка-воспоминание. Вот мы в компании моих друзей, отмечаем мой день рождения. Мы играем в какую-то игру. Девочка, по имени Лида, вытаскивает записку и читает написанное вслух. Все смеются, и мы с Нюткой громче всех. Лида что-то оскорблено говорит, и мы с Аней, переглянувшись, смеемся еще громче. Я не всегда ненавидел ее.
А еще, я никогда никому не говорил, что не люблю Аньку, ну, кроме мамы, конечно.
Тем не менее, мой эгоизм не позволял мне простить ее и принять. Я был уверен, что так будет всегда. Я был убежден, что имею больше прав на любовь и внимание родителей. Ну, а теперь оказывается, что я и вовсе не являюсь сыном своего отца, который любил меня и воспитывал наравне с родной дочерью.