Хотелось бы написать, что его смерть бросила отсвет героизма на всю нашу миссию, но, не в силах даже предположить, какие внутренние причины подвигли господина цукимоно-судзи на этот поступок, я откладываю кисть. Отказ от жизни в преддверии возрождения великой Японии, у самых врат победы можно ли назвать образцом преданности и служения, я не знаю».
– Черт побери, его смерть действительно бросила отсвет добродетели на весь их гадюшник, – сказал Сюэли. – Только они не поняли, какой это был образец преданности и служения.
«Умываясь над кадушкой в кухне, я услышал слабый вскрик хозяйки дома. Выбежав во двор, увидел господина Аоки, который уже перестал дышать.
Пока мы, столпившись вокруг него, накрывали останки и уговаривались о том, как лучше перенести их в машину, доктор Накао Рюити оставался единственным, кто ничуть не потерял присутствия духа и занимался только театром. Прежде всего, сразу после спектакля, он подошел к Ли Сяо-яо и с приличествующими извинениями защелкнул на нем золотые наручники. „Как только в окружающем нас мире произойдут заданные изменения, я мгновенно освобожу вас, господин Ли“. Он велел четверым солдатам не спускать с театра глаз, сложить все, что относилось к постановке, обратно в сундук, и охранять его так, чтобы никто не мог приблизиться, вытащить, подменить или испортить какую-нибудь часть театра. Господин Ли принял все эти предосторожности совершенно спокойно и согласился, что все они необходимы. Увидев тело господина Аоки, встревожился чрезвычайно, присел возле на корточки, стараясь уяснить себе, что с ним, и плакал от жалости. Мы, японская сторона, приняли его смерть более мужественно и хладнокровно, понимая, что свершилось нечто должное.
До самого полудня следующего дня доктор Накао просидел, прикрыв глаза, в медитации. Я составлял радиограммы в Токио и Нагою и узнал нечто, от чего у меня зашевелились волосы на голове: мне сообщили, что в тот самый час, когда господин Аоки покончил с собою здесь, в Ляньхуа, лисы при храме у него дома, в Нагое, все как одна подняли морды к небу и завыли. Невольно поверишь, что они раньше людей узнали о его кончине.
В полдень Накао вывел из состояния медитации полковник Кавасаки Тацуо. Он подошел, потряс его за плечо и спросил:
– Откуда вы знали, что капитан Ивахара погибнет во время этой операции? Он действительно убит. Но вы предвидели это. Я помню, вы говорили на заседании штаба что-то вроде „клочок земли, который Ивахара будет защищать ценой собственной жизни“.
От тряски из-за пазухи у Накао выпала лапка каппы. Он открыл глаза, протянул руку и подобрал ее.
– Я… ничего не знал, – медленно сказал он. – Впрочем, я гадал… и начертал стихи… Впрочем, эти стихи… вам не понравятся.
– Я не вижу, почему если что-то сломанное лежит за пазухой у Ивахары, он должен погибнуть, – сказал полковник.
Накао видел.
– Потому что кукла может спать за пазухой у Ивахары, только если сам Ивахара… тоже спит, – отвечал он.
– Ну, это… неочевидно, – сказал полковник.
– Оккультисту очевидно, – возразил Накао Рюити.
Тут он резко встал с пола.
– Нельзя трясти за плечо, когда выводишь из медитации, – это грубо. Выводить надо вежливо, тихо, – сказал он.
Через мгновенье его отчетливый голос звучал по всему двору. Взревели моторы, его группа выехала на проверку, я с разрешения полковника присоединился к ней.
На рынке, возле каких-то ярких тигров из папье-маше, была собрана следующая информация:
Старый Цао во время обычной прогулки по окраине вечером погиб – сорвался в ущелье, как будто, обознавшись, сам шагнул в пропасть. Пьянчужка Хуэй-нэн говорил, будто видел издалека, как почтенный Цао при этом указал вверх перстом и воскликнул: „Мост на небеса!“. Второй новостью было то, что Фань Юй-си вернулся домой. Хоть и израненный, а не пошел даже к себе – доковылял и постучался сперва в окошко к Цянь-юй. Страшноватое доказательство магии театра встретилось нам еще по дороге на рынок: хлопковое дерево перед домом старого Цао, которое в пьесе было названо кленом, превратилось в клен.
– Хлопковое дерево,
На земле под деревом валялись три или четыре сухие коробочки из-под плодов хлопкового дерева.
Само дерево возле усадьбы Цао все же было огромным кленом.