Следом дин Ланнверт опустился на колени, и я почувствовала прикосновение его горячих рук к щиколоткам. Снова дёрнулась, закричала — совершенно бесполезно, конечно. В этом подземелье я могла рваться и кричать сколько угодно, никто не придёт меня спасать, никто даже ничего не услышит.
Прикосновения рук сменил холодный металл, потом дин Ланнверт приподнял одну за другой мои ступни, и я ощутила подошвами мягкий ворс. Стало теплее.
— Спокойно, — хрипло произнёс дин Ланнверт, выпрямившись. — Я только хочу задать вам несколько вопросов. Ответите честно, ничего не утаив — всё будет хорошо.
В следующий миг, словно противореча своим собственным словами, он взялся за ленты моей ночной рубашки и ослабил их. Я ахнула, чувствуя, как ткань спадает с плеч. Хорошо, что мои руки были воздеты над головой, иначе я осталась бы обнажённой. А так — только метка показалась во всей красе.
Глаза дин Ланнверта потемнели. Он провёл пальцами по узору, на миг задержал. Я дрожала от его прикосновений. Мне было страшно, как будто он мог вонзить пальцы наподобие кинжалов, распороть мою кожу, вынуть горячее, истекающее кровью сердце.
— Первый вопрос, — начал он хриплым полушёпотом. — Назови своё полное имя и возраст. Учти, если ты солжёшь, тебе будет очень больно.
Он не шутил. В глазах плескалось непреклонное намерение добиться своего. Любыми способами, пусть даже причинив мне боль, преступая все правила чести, угрожая совершенно беззащитной девушке.
Лгать было бессмысленно.
— Тинна… — сказала я прерывающимся голосом. — Амелис… эс-Рейборн. Двадцать лет.
И замерла, ожидая приступа боли, хотя сказала всё верно.
Пауза.
Дин Ланнверт кивнул. Пугающе улыбнулся.
— Молодец, малышка, — шепнул с убийственной нежностью. — Следующий вопрос: каков твой магический уровень?
Я знала, о чём он спрашивает, отец рассказывал об общепринятой градации магического дара. Всего четыре категории, от «сосна» — наивысший, до «ландыша» — самого низшего, практически номинального.
Мой собственный дар располагался именно в последней, низшей, категории. Не видя смысла лгать, раз уж дин Ланнверт догадался вообще о наличии дара, я тихо ответила:
— «Ландыш».
Но он почему-то сузил глаза и весь как будто заледенел:
— Не лги мне.
Словно отвечая его словам, по ключицам полыхнуло огнём. Я вскрикнула, бросила взгляд на грудь, ожидая увидеть, как чёрная метка пылает раскалённым узором, но ничего такого не было.
— Твой уровень? — прорычал дин Ланнверт, склоняясь надо мной вплотную.
Я поймала его пронизывающий взгляд и вдруг поняла.
Это не метка и не решётка судят, солгала я или сказала правду. Это решает сам дин Ланнверт.
Если мои слова кажутся ему правдой, он ничего не делает, если кажется, что я лгу — отдаёт приказ.
Вот подлец!
С другой стороны, если я буду убедительной, это значит, что я могу не говорить ему правды. Но боль и страх мешали сосредоточиться. Что мне отвечать ему, если он не верит?!
— «Ландыш»! — выкрикнула я и съёжилась от ожидания новой боли.
— Я же сказал, не лги!
И боль действительно полыхнула, резко, как будто грудь облили расплавленным оловом. Я закричала, из глаз брызнули слёзы. Почти сразу боль утихла, но я, судорожно хватая ртом воздух, дрожала на ослабевших ногах. Только цепи удерживали меня в вертикальном положении.
— Повторяю вопрос, — тихо сказал дин Ланнверт. Его лицо было совсем рядом, светлые глаза буравили меня. — Не понимаю, почему ты упрямишься? Это всего лишь вопрос о твоём уровне.
Мерзавец!
Может, сказать ему, что я «ясень»? Или хотя бы «шиповник»? Этому он с лёгкостью поверит!
Но я почему-то не хотела лгать, хотела, чтобы он знал правду, чтобы знал, что я не лгала с самого начала. И что мой дар действительно небольшой.
Я помотала головой и прерывающимся голосом сообщила:
— Сколько бы ты ни спрашивал, я «ландыш», и это не ложь. Хоть на куски меня разрежь, я не скажу иначе! — на последнем слове голос взвился, забился под невидимыми подвальными сводами.
Дин Ланнверт тоже закричал на меня:
— Не дурачь меня! Твой отец Хранитель Хрустального жезла, ты не можешь быть «ландышем»!
— Но я «ландыш»! Не все же обязательно наследуют дар их родителей! И моя мать даром не обладала!
Небольшая пауза, сомнение в ледяных глазах.
— Это правда? — наконец спросил дин Ланнверт.
Зажмурившись, как будто таким образом я могла спастись от боли, я упрямо ответила:
— Правда!
Сцепила зубы, схватилась закованными руками за решётку. Главное — перетерпеть, боль длится недолго.
Но вместо очередной огненной ласки пришёл новый вопрос:
— В чём выражается твой дар, что тебе даётся легче всего?
От удивления я распахнула глаза. Поверил? Или просто смирился, решил не проверять границы моего «упрямства»?
По лицу было ничего не понятно, дин Ланнверт снова надел непроницаемую маску.
Как же мне не хотелось отвечать на этот вопрос. На один долгий миг я задумалась, не солгать ли.