глупой, что у меня даже в мыслях не было, что может настолько ужасное
произойти... я думала, что Сергей, завернутый в свою подстилку, крепко
спит, поэтому даже не отреагировала, когда вошла в комнату.
Я все еще продолжаю думать, что он спит, пока иду в его сторону.
Хотя воздух внутри комнаты имеет странный запах — сладковато
металлический. Остановившись над ним, мой разум упорно отказывается
верить в то, что я вижу.
Но потом приходит осознание реальности, и у меня подкашиваются
ноги. У меня такое чувство, словно я ушла с головой под воду. Я не слышу
ничего, мои конечности двигаются сами собой, словно в замедленной съемке,
падая перед ним на колени.
Словно в замедленном фильме, я протягиваю руку, хватаю край
подстилки и приподнимаю, и в этот момент мое оцепенение заканчивается,
видно я выныриваю из глубины. С воплем ужаса я падаю на задницу. В
безумии, я встаю на четвереньки, быстро перебирая ногами и руками, как
слабоумное четвероногое животное, ударившись спиной о стену, прижимаюсь к
ней. Я тяжело дышу через раз, вжавшись спиной в стену, не в состоянии
отвести глаз от моего прекрасного, такого красивого обезглавленного
мальчика.
Кто-то зашел ко мне в комнату и убил моего ребенка!
Отрубив ему голову.
Его голова отделена от тела, лежит рядом с его хвостом, такое мог
проделать только, однозначно, больной монстр. Это самое ужасное зрелище,
которое я когда-либо видела за свою жизнь. Медленно я подползаю к
обездвиженному телу Сергея.
— Прости, — шепчу я. — Мне очень жаль. Я не хотела оставлять тебя,
но не могла... Я так тебя люблю.
Я подползаю к его лежанке и глажу его шерсть. На ощупь шерсть стала
жесткой и холодной. Я вздрагиваю от этого ощущения. Сергей мертв уже
давно.
Должно быть он страдал.
Может он даже испугался.
Обращаю внимание на что-то завернутое в бумагу А4 формата, лежащую
у него на теле. Я беру это в руки. Внутри одна из тех крошечных
магнитофонных кассет, которую используют боссы, чтобы на диктовать своим
секретарям задания. Я читаю записку. Всего лишь три коротких слова,
которые превращают мое сердце в кусок льда:
«Один за другим»
В оцепенении я нажимаю кнопку воспроизведения на кассете и слышу
детскую песню «Десять зеленых бутылок». (Десять бутылок стояло на стене,
Десять бутылок стояло на стене, Одна из них упала, Осталось только
девять. – прим.пер. и так до 1) На самом деле, песня невинная, но сейчас
она мне кажется жуткой, словно предупреждение. Это самое большое
оскорбление — слушать песню, глядя на изувеченное тело Сергея. Я хватаю
кассету и со всей силы бросаю ее об стену, она рассыпается на кусочки, из
нее вылетает магнитная лента, упав совсем близко к вкусняшкам, которые я
оставила.
Он так и не съел их.
Руки сами собой сжимаются в кулаки от беспомощности.
Я подхожу к кровати на полусогнутых ногах и стаскиваю одеяло.
Складываю его в четверо и кладу рядом с неподвижным не маленьким телом
Сергея. Встав на колени, я пытаюсь перенести его на новое место. В первую
очередь его отрубленную голову с запекшейся кровью. Мои руки тут же
окрашиваются в темно-красный.
Аккуратно я укладываю его голову, затем приподнимаю тело. Мертвый
он стал гораздо тяжелее, и я кряхтя, приподнимаю его. После того как я
его переместила, мне стало легче, я ложусь рядом с ним, соединив две его
половинки.
— Прости. Прости меня. Прости, — снова и снова шепчу я, обнимая его
холодное, окоченевшее тело. Чувство вины — ужасно. Меня не было здесь, и
я не смогла защитить его. В это время я занималась своим делами, хотя мне
следовала быть с ним рядом. Если бы я оставила его с бабой. Я даже не
думала об этом, вернее я подумала, что он может залаять, когда я позвоню
или поднимет шум и разбудит папу.
Поэтому я оставила его у себя в спальне.
Должно быть, он предчувствовал. Неудивительно, что он скулил и
плакал, когда я уходила. Но я все-таки оставила его. Я закрываю глаза, от
сожаления и от горечи сжимаю зубы.
Я целую его в макушку. Я целую его закрытые веки, я хватаюсь за его
изящные окровавленные, маленькие лапки. Подушечки всегда были такими
мягкими и теплыми. А сейчас жесткие, грубые и холодные. Его нос касается
моих губ, он сухой, не мокрый, в нем нет жизни.
Я сажусь и смотрю на него сверху вниз. Я не верю, что такое могло
случиться. Этого просто не может быть. Моя голова совершенно пустая,
словно вакуумная. Это моя вина. Бедный Сергей. Я накрываю его труп
простыней и открываю окно.
Свежий утренний воздух врывается в комнату.
Я вспоминаю, как гуляла с ним по парку, как он лизал мне лицо. Я
вспоминаю, как он, будучи щенком прятался под кровать, когда первый раз
услышал раскат грома, и как я взяла его на руки и подошла к окну,
показывая, что это всего лишь гроза. У меня нет слез. Я слишком
потрясена, наверное, поэтому чувствую себя оцепеневшей, все эмоции куда-
то пропали. Даже гнев на моего отца.
Я думаю об отце. Как он мог? Ведь это он купил мне Сергея и принес
его домой. Несмотря на то, что Сергей всегда не любил его.
Я сижу в своей комнате, сгорбившись от шока и ужаса, а потом слышу,
как ба поднимается вверх по лестнице ко мне в комнату. Я бегу к