– Отлично. – Бен налил воды в чайник. Он двигался легко, без напряжения. – Славный денек, – сказал он, глядя в сад через ее голову.
Она встала и направилась к хлебнице. Может, если съесть тост, эта слабость исчезнет.
– Ты собираешься делать тосты, Рози? – спросил он, продолжая смотреть в окно. Она не ответила. – Приготовь и на меня. Ничего не ел с прошлого вечера. У тебя в холодильнике было пусто. – Он улыбнулся так, словно сам никак не мог поверить собственному нахальству.
Она взяла хлебный нож и повернулась к Бену, сжимая его в дрожащей руке.
– Почему ты не можешь просто взять и уйти, – тихо проговорила она, поймав себя на том, что не может оторвать взгляда от его карих глаз и все еще улыбавшегося лица. Он взглянул на нее, потом на нож. Она снова заговорила: – Твоя наглость лишает меня дара речи. Мне кажется, нам лучше воздержаться от обсуждения того, что произошло ночью, а тебе следует уехать, пока еще никто не встал.
Он молчал, улыбка слегка поблекла. Он показал подбородком на нож.
– Тебе, по-моему, лучше положить эту штуку на место. Вдруг произойдет какая-нибудь неприятность. Случайно.
– Я даже не стану говорить, что бы я хотела сделать этим ножом, Бен. Но ты этого не заслуживаешь. Я просто хочу, чтобы ты убрался из моей жизни. Клянусь, если ты сделаешь хоть один шаг ко мне, я тебя убью. С меня довольно.
Он помолчал. Потом пожал плечами.
– Я ревновал, – заявил он. – Ты моя.
– Тебе надо было родиться в другое время, Бен. Эти идеи были несовременными уже лет пятьдесят назад.
– Да, это эпоха таких, как ты, а не таких, как я. – Он положил пакетик в кружку и налил кипятка.
Ее решимость начала исчезать. Она знала, что никогда не отважится никого ударить ножом.
– Кажется, я опять все испортил. Верно, Рози? – Он стоял к ней спиной.
Она опустила нож и устало ответила:
– Да.
Он обернулся.
– Ты действительно хочешь, чтобы я ушел? Подумай как следует. Нам же хорошо друг с другом. Я могу быть еще лучше в постели. – На его лице снова появилась та же улыбка.
Она изумленно смотрела на него, чувствуя непреодолимое желание расхохотаться.
– Бен, жизнь – это не только секс, – сказала она.
– Не будь ребенком, Рози, не обманывай себя. Для большинства мужчин женщина – это просто ходячее влагалище. Уж поверь мне, все они думают только о том, как бы уложить тебя в постель. Не воображай, что им нужна твоя душа.
И тогда она действительно засмеялась.
– Господи, ты просто невозможен. Откуда ты набрался этой чепухи? Мама научила? – Она увидела, что его лицо наливается яростью, и снова подняла нож.
Он в бешенстве схватил кружку с чаем и швырнул ее через всю кухню в дверь. Осколки разлетелись по полу. Ложечка звякнула о кафель. Розмари все еще держала нож, но вдруг ее охватило спокойствие.
Бен подхватил небольшую сумку, которую принес с собой в кухню, и повесил ее на плечо. Его ярости как не бывало. Представление окончилось. Их глаза встретились. У обоих были опустошенные, лишенные выражения лица.
– Я позвоню, когда ты успокоишься, – неожиданно произнес он. Она не ответила. – Думаю, вся эта сцена была задумана Фрэнсис. – Она по-прежнему молчала, мечтая, чтобы он поскорее ушел, боясь услышать шаги Эллы или Джоанны на лестнице. – Знаешь, Рози, в твоем возрасте следовало бы считать большой удачей, что я возвращаюсь. – Он вышел через заднюю дверь, словно боялся пройти по осколкам и мокрому полу, и аккуратно прикрыл ее за собой.
Она услышала, как с третьей попытки завелась его машина, услышала знакомое чихание мотора, набиравшегося сил перед долгой дорогой. И наступила тишина. Тогда она осторожно положила нож на стол рядом с хлебом, от которого так и не успела отрезать кусок, закрыла лицо руками и зарыдала. Она ничего больше не слышала… Потом рядом очутилась Джоанна, которая, поддерживая, усадила ее на стул.
За спиной Джоанны стояла Элла.
– Что случилось? Ма, что случилось? Черт побери, что это за бардак? – Она принялась собирать осколки, боясь наступить босыми ногами. Джоанна стояла перед сидевшей Розмари, прижав к себе ее голову. Розмари всхлипывала.
– Элла, завари чай, – тихо попросила Джоанна.
Та подошла к столу и приготовила чай. Часы пробили половину девятого.
– Положи меда, – сказала Джоанна. Элла молча повиновалась, вдруг испугавшись за мать. – Выпейте.
Розмари отпила глоток, почувствовала силу, исходящую от больших рук Джоанны, которая гладила ее по голове, массировала шею и плечи, снимая напряжение. И тогда она перестала плакать и молча сидела, не в силах подобрать слова, чтобы объяснить свое поведение. Потом, взглянув на Джоанну, присевшую рядом с ней на корточках, на встревоженное лицо дочери, наконец заговорила:
– Все в порядке… Все в порядке. Я, наверное, вас разбудила? Извините, девочки.
Элла с облегчением вздохнула и села.
– Мы услышали какой-то стук, – объяснила она, – а потом ты заревела.
– Вам лучше? – спросила Джоанна.
Розмари слабо улыбнулась.
– Сейчас станет лучше. Честное слово.
– Он ушел? – еле слышно проговорила Джоанна.
Элла переспросила:
– Что ты сказала?
Розмари улыбнулась, погладила Джоанну по щеке и ответила:
– Да, он ушел.