— Ох и не знаю я, Коля! Там же у него такие ценности… Да ты не обижайся на меня, я просто как бы вслух думаю… А с другой стороны, ты-то свой, мне Маринка рассказала — если б не ты, то и книжек бы тех не было, верно? А, была не была! Давай так и сделаем, Коленька! Ну а найдут тебя — мы с Маришей вроде как ни при чем. Только не найдут, я им ключи не дам, пусть и не надеются! А станут угрожать — ихнему главному прокурору позвоню. Сколько надо, столько и буду звонить, пока до него не доберусь.
Он ничего не отвечал ей, слушал все эти смешные ему рассуждения и думал о двух самых главных для него сейчас вещах: о том, что должен продержаться, не попасться до приезда брата Леонида, и о том, как воспримет его появление Марина. Небось клянет себя, что связалась незнамо с кем, с без пяти минут уголовником. Да и то сказать: молодая еще, красивая, журналистка — все при ней, и рядом он — без дома, без места в жизни…
Уже у двери квартиры Никонова сказала:
— Погоди здесь, Коля, я сейчас тебе ключи вынесу.
Он было обиделся на нее немного — боится в дом пускать, но тут же и смягчился, услышав, как она добавила с материнской интонацией:
— Что-то ты, Коленька, бледный какой-то. Проголодался поди, да? Ну ничего, я тебе сейчас супчику принесу. — Она открыла дверь своей квартиры и аж всплеснула руками, чуть не выронив сумку на пол: — Ой, что это я тебе буровлю-то! Ведь Маришка-то дома уже! Вот и поговорите сами между собой!
Алексею показалось, что время остановилось. Возможно, это неприятное ощущение усугублялось гробовой тишиной, царившей в квартире старого коллекционера — окна были наглухо закрыты, за то время, что старик находился в больнице, встали все его часы, включая и напольные. Он вглядывался в тускло поблескивающие в сумеречном полумраке циферблаты, будто говорящие ему: «Жизнь остановилась, раз хозяина нет дома, и войдет в привычную колею только с его возвращением… Да мы и сами не прочь передохнуть…»
Он услышал легкий скрип двери, шорох, резко обернулся и не столько разглядел, сколько ощутил всеми органами чувств — пришла Марина.
Он подошел к ней, но она, странное дело, не сделала даже малейшего движения ему навстречу, и он остановился, чувствуя легкое шевеление воздуха от ее дыхания.
— Не боишься? — спросила она, все так же неподвижно стоя у порога, словно не решаясь покинуть его, переступить некую грань, отделяющую ее от чего-то постыдного и необратимого.
— Значит, ты все-таки поверила этим бредням, — сказал он горько.
— Конечно, — просто ответила Марина, стараясь увидеть его глаза. Он не заметил в ее взгляде ни страха, ни смущения.
— Почему?
— Я же тебе не мама, — усмехнулась Марина. — Это ей ты мог задурить голову насчет того, что ни в чем не виноват…
Повисла тягостная тишина.
— Может, мы с тобой выпьем чего-нибудь? — не очень уверенно предложил Алексей, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Наверняка ведь у папаши твоего есть заначка…
Она снова усмехнулась:
— Есть. Правда, вряд ли выпивка что-нибудь изменит, но давай…
Он помрачнел.
— Что, по-твоему, уже ничего изменить нельзя, да? А как же все слова, заверения, даже твои слезы… все это… все это… — Он запнулся. — Ты же ведь сама говорила, что любишь меня такого, каков я есть! И ты вот так, сразу и поверила? Ну и что? Теперь укажешь мне на дверь?
— Вот уж никогда не думала, что ты способен на такую… на такую красноречивую истерику, — спокойно сказала она. — Знаешь, она тебе как-то совсем не к лицу…
— А что, что мне к лицу?! — снова не выдержал он. — Нож, пистолет в руке, искаженная от злобы рожа? Это мне к лицу, да?
— Успокойся, — спокойно сказала она и вышла на кухню. Вернулась с бутылкой вина и двумя бокалами. Молча разлила вино, протянула один бокал ему, продолжила разговор: — Ты так странно нервничаешь, будто и впрямь виноват во всех тех грехах, в которых тебя обвиняют. — Потянулась к нему своим бокалом. — Прозит.
Оба молча осушили свое вино, посидели, оглушенные возникшей паузой.
— Самое смешное, что они правы, — угрюмо произнес Алексей. — И меня совсем не зря разыскивают по всей стране. Да, я бежал из колонии, куда попал за чужие грехи, да, я фактически ограбил человека, который обобрал моих однополчан, на мне даже чужая кровь есть — не на войне, здесь уже, в так называемой мирной жизни… Но знаешь, я не чувствую себя виноватым ни в чем, потому что ни разу — слышишь? — ни разу я не поступился ни честью, ни совестью! Меня убивали, я числился в покойниках, и вот я воскрес, чтобы узнать, что на меня объявлен всероссийский розыск! Ну и черт с ним! Ты только скажи мне: ты со мной или?… У тебя сейчас хорошая возможность поставить точку и не мараться ни в каком дерьме, которым меня уже вовсю поливают и неизвестно сколько еще будут поливать потом…