Йозеф вышел и плотно прикрыл за собой дверь кабины, чтобы не мешать обсуждению деликатных семейных проблем. Впрочем, его тактичность пропала втуне, Морис так громко орал: «Мерзавка! Негодяйка!» – что его слышали даже на другом конце зала. Йозеф вытащил пачку «Белтос», закурил и угостил всех своих знакомцев. Минут пять они курили и беседовали о погоде, невиданно теплой для этого времени года. Морис резко бросил трубку и на несколько минут замер, как окаменел, потом вышел пошатываясь и разрыдался. Йозеф обнял друга за плечи, и они покинули здание почтамта.
Что за ужасное время…
Элен, его сестра, его любимая младшая сестричка, залетела от какого-то неизвестного парня! Неизвестного, как же! Она прекрасно знает, кто ее «оприходовал», но родителям имя назвать отказалась, отец ужасно на нее кричал, она ему надерзила и ответила: «Ни за что! Лучше умереть!»
Мать все время плачет. Элен так и не призналась, не открыла имя «злодея» – да-да, злодея, сукина сына, обманувшего доверчивую семнадцатилетнюю девушку, – восемнадцать ей исполнилось три недели назад! У нее было счастливое будущее, она могла бы найти отличную партию, а теперь не получит ни гроша из своего наследства. Ни один уважающий себя мужчина не возьмет ее замуж, а мерзавца они вычислить не могут, вот и давай после этого хорошее образование дочерям, порочность у них в крови.
Элен растолстела как корова, и придурок-врач диагностировал у нее гипопластическую анемию. Признайся она сразу, дело можно было бы уладить, но эта идиотка выжидала полгода.
– Я думал, вы строгие католики?
– И что?
– Разве церковь не запрещает аборты?
– Конечно запрещает. Да что теперь говорить, дела все равно не поправишь.
Морис был так удручен и подавлен, что боялся расплакаться, как девчонка, и решил не встречаться с Кристиной, пока не придет в себя.
Он попросил Йозефа передать Кристине, что заболел, и она встревожилась.
Возможно, Йозеф разучился врать, или Кристина оказалась слишком проницательной, или он хотел, чтобы она догадалась, но его замысел не удался. «Он скрывает от меня правду, Морис наверняка умирает!» – подумала Кристина, кинулась к нему домой и нашла своего любимого живым и невредимым, но униженным. Морис был вне себя от бешенства.
– Мы католическая семья, так что об аборте не может быть и речи, – объяснял он Кристине.
Чтобы скрыть позор и бесчестье, отец решил отослать Элен в деревню, к дяде (у него лесопилка в Перигё), пусть там и рожает, и все будет шито-крыто.
Если бы не война и всеобщая неразбериха, Морис немедленно отправился бы в Париж, чтобы поговорить с Элен по душам, узнать имя негодяя, бросившего ее в «деликатном» положении, и набить ему морду. Мужчина – если он мужчина, а не слабак – должен выполнять свои обязанности.
Кристина положила руку ему на плечо, взъерошила волосы, поцеловала в лоб и заставила посмотреть на нее:
– Ты любишь сестру?
– Обожаю.
– Тогда пойми, что ей нужна твоя поддержка! Она молодая, запутавшаяся девчонка и сейчас чувствует себя всеми покинутой. Рождение ребенка не драма, а великое счастье.
– Значит, ты бы согласилась завести малыша?
– Почему нет?
– От меня?
– От кого же еще, болван! Мы вернемся к этому вопросу, когда станет поспокойней.
По настоянию Кристины Морис сочинил длинное – для себя так просто немыслимо длинное! – письмо отцу. «Нужно простить Элен, папа, это наш христианский долг», – написал он крупными округлыми буквами, задумался, Кристина решила ему помочь и начала диктовать:
Филипп Делоне не ожидал такого «экуменического» послания, но подумал: «А ведь он прав! Хорошо, когда сын может преподать жизненный урок отцу!» – и зауважал Мориса.
– Беда уже случилась, – сказал он безутешной супруге. – Мы покажем Элен нашу любовь, сейчас самое время проявить христианское милосердие. Нам нечего стыдиться, Элен будет рожать дома.
Потрясенная мадам Делоне показала дочери судьбоносное письмо, обеспечившее Морису вечную благодарность и любовь Элен.
– Знаешь, я слышу, как ты по ночам разговариваешь с отцом, – призналась Нелли.
– Я часто вижу его во сне.
– Ты не спишь, когда вы беседуете.
– Я говорю с ним в моих снах.