Читаем В алфавитном порядке полностью

Отец половиной лица выразил недоумение – то ли из-за непонятного слова адюльтер, то ли по поводу неуместного интереса. Действующая сторона тела свидетельствовала о здравости рассудка, хоть та и выражалась своеобразно: в особой пристальности взгляда и в задумчиво поджатых губах – вернее, в правом их углу. Казалось даже, что всю суть своей личности он сосредоточил теперь в половине тела, вверив этой части себя редкостную проницательность.

– Жена твоя так и не пришла, – произнес он.

– Как странно – а мне она сказала, что навестит тебя. Впрочем, в это время года у нее всегда много хлопот в училище.

– А она чем занимается?

Хулио почудился в этих словах оттенок недоверия.

– Координирует курсы лекций и семинары. Вот сегодня у них как раз новое – что-то там насчет брендирования.

– Мне кажется, – сказал отец, круто поменяв тему, – что мне дают только эти самые, которые помогают утихомиривать меня. Ты знаешь, что я имею в виду?

– Транквилизаторы?

– Вот именно. Ты как считаешь?

– Они показаны, если необходимо снизить давление и риск нового тромбоза.

– А что с памятью будет?

– Восстановится.

– А английский, который я знал и забыл?

– Вспомнится.

– Я думаю, что если бы впал в деменцию, то первым делом позабыл бы это слово, разве не так? А оно меж тем постоянно крутится у меня в голове. Деменция, деменция, деменция – и все его синонимы: слабоумие, сумасшествие, безумие, помешательство. И в этом словаре только один антоним – нормальность. Но ведь наверняка есть и другие, а? Как ты считаешь? В противном случае силы отчуждения давно возобладали бы.

В этот миг он показался Хулио франтирером, который засел в боковом окне собственного тела и бьет словами по всему, что движется, показывая всем на свете, что у него еще остались патроны. Он погладил отца по голове с жалостью, кольнувшей самого, и сказал, что тот сегодня хорошо выглядит.

– Мне пора в редакцию. Если смогу, приду сегодня ночевать сюда.

В коридоре Хулио увидел Лауру – она торопливо шла к дверям палаты.

– Куда же ты запропастилась? – спросил он.

– Прости, прости, позвонила в училище узнать, как идут дела, а там – колоссальная накладка: по ошибке два семинара назначили в одной и той же аудитории. Пришлось мчаться туда и улаживать. Вот только сейчас смогла вырваться. Иду проведать отца. Как он?

– Да ладно, ладно, я уже передал от тебя привет, так что сегодня не надо, не ходи. Нам ведь еще надо купить кое-что для вашей поездки. Ты не забыла, надеюсь, что завтра вы с сыном едете на юг навестить твою маму, которая вдова?

– Потому я и забегалась сегодня. И кстати, совершенно необязательно напоминать мне о том, что она вдова, я и так помню.

– А ты, стало быть, – сирота?

– Никогда не знаю, ты шутишь или говоришь серьезно. Дождь не унимается, надо бы не забыть купить зонтик.

Лаура предложила взять такси, однако Хулио предпочел ехать на автобусе: ему нравилось бывать с женой на людях, хоть в этих случаях ему и приходилось говорить, не шевеля губами и не жестикулируя. В автобусе нашлись свободные места, и супруги уселись рядом, неподалеку от кондуктора.

– Я вот думаю, – сказал Хулио, – что если отец умрет, то моя мать, его бывшая жена, автоматически станет его бывшей вдовой. Как странно, правда? Что-то тут не так, что-то не заладилось, но доказательств у меня нет.

Лаура рассмеялась с таким видом, словно говорила: «Ты невозможный!», закинула ногу на ногу, оправила юбку. Потом быстро настроилась на практический лад.

– Ну ладно, давай-ка лучше сообразим загодя, что нужно будет купить, чтобы нам не везти с собой лишнего.

– Ты предупредила соседку, чтобы присмотрела за парнем, когда он вернется из школы?

– Попробуй-ка присмотри за ним… Ему уже тринадцать лет.

– По сути – уже четырнадцать: в этом месяце исполнится.

Хулио мог бы поклясться, что дочка соседей из квартиры напротив, студентка университета, до самого последнего времени опекала их сына, когда они с женой задерживались или уходили из дому. Однако он помнил, что и прежде что-то путал или забывал, а потому предпочел не углубляться. По стеклам автобуса катились капли дождя, превращались в струйки. Люди шли по тротуарам, прикрываясь зонтами как щитами сразу и от дождя, и от ветра.

– Ну-с, вернемся к покупкам, – сказал он. – Зубные щетки, прежде всего.

Лаура достала ежедневник и стала записывать. Когда вышли из автобуса, дождь припустил с новой силой, так что пришлось бежать бегом, чтобы вымокнуть хотя бы не до нитки. Оказавшись наконец под крышей торгового центра, движением, явно позаимствованным из какого-нибудь фильма, Лаура встряхнула волосами, как лошадь – гривой, и капли воды, попав в глаза Хулио, на миг ослепили его, и, засмеявшись, он вытер лицо бумажным платком. Звучавшая из динамиков музыка в стиле кантри придавала процессу покупки нечто эпическое.

– Под такую музыку тут можно целый день прогулять, – сказал он. – Культурные навыки потребления возобладают над утилитарными.

Перейти на страницу:

Все книги серии Иностранная литература. Современная классика

Время зверинца
Время зверинца

Впервые на русском — новейший роман недавнего лауреата Букеровской премии, видного британского писателя и колумниста, популярного телеведущего. Среди многочисленных наград Джейкобсона — премия имени Вудхауза, присуждаемая за лучшее юмористическое произведение; когда же критики называли его «английским Филипом Ротом», он отвечал: «Нет, я еврейская Джейн Остин». Итак, познакомьтесь с Гаем Эйблманом. Он без памяти влюблен в свою жену Ванессу, темпераментную рыжеволосую красавицу, но также испытывает глубокие чувства к ее эффектной матери, Поппи. Ванесса и Поппи не похожи на дочь с матерью — скорее уж на сестер. Они беспощадно смущают покой Гая, вдохновляя его на сотни рискованных историй, но мешая зафиксировать их на бумаге. Ведь Гай — писатель, автор культового романа «Мартышкин блуд». Писатель в мире, в котором привычка читать отмирает, издатели кончают с собой, а литературные агенты прячутся от своих же клиентов. Но даже если, как говорят, литература мертва, страсть жива как никогда — и Гай сполна познает ее цену…

Говард Джейкобсон

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Последний самурай
Последний самурай

Первый великий роман нового века — в великолепном новом переводе. Самый неожиданный в истории современного книгоиздания международный бестселлер, переведенный на десятки языков.Сибилла — мать-одиночка; все в ее роду были нереализовавшимися гениями. У Сибиллы крайне своеобразный подход к воспитанию сына, Людо: в три года он с ее помощью начинает осваивать пианино, а в четыре — греческий язык, и вот уже он читает Гомера, наматывая бесконечные круги по Кольцевой линии лондонского метрополитена. Ребенку, растущему без отца, необходим какой-нибудь образец мужского пола для подражания, а лучше сразу несколько, — и вот Людо раз за разом пересматривает «Семь самураев», примеряя эпизоды шедевра Куросавы на различные ситуации собственной жизни. Пока Сибилла, чтобы свести концы с концами, перепечатывает старые выпуски «Ежемесячника свиноводов», или «Справочника по разведению горностаев», или «Мелоди мейкера», Людо осваивает иврит, арабский и японский, а также аэродинамику, физику твердого тела и повадки съедобных насекомых. Все это может пригодиться, если только Людо убедит мать: он достаточно повзрослел, чтобы узнать имя своего отца…

Хелен Девитт

Современная русская и зарубежная проза
Секрет каллиграфа
Секрет каллиграфа

Есть истории, подобные маленькому зернышку, из которого вырастает огромное дерево с причудливо переплетенными ветвями, напоминающими арабскую вязь.Каллиграфия — божественный дар, но это искусство смиренных. Лишь перед кроткими отворяются врата ее последней тайны.Эта история о знаменитом каллиграфе, который считал, что каллиграфия есть искусство запечатлеть радость жизни лишь черной и белой краской, создать ее образ на чистом листе бумаги. О богатом и развратном клиенте знаменитого каллиграфа. О Нуре, чья жизнь от невыносимого одиночества пропиталась горечью. Об ученике каллиграфа, для которого любовь всегда была религией и верой.Но любовь — двуликая богиня. Она освобождает и порабощает одновременно. Для каллиграфа божество — это буква, и ради нее стоит пожертвовать любовью. Для богача Назри любовь — лишь служанка для удовлетворения его прихотей. Для Нуры, жены каллиграфа, любовь помогает разрушить все преграды и дарит освобождение. А Салман, ученик каллиграфа, по велению души следует за любовью, куда бы ни шел ее караван.Впервые на русском языке!

Рафик Шами

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Пир Джона Сатурналла
Пир Джона Сатурналла

Первый за двенадцать лет роман от автора знаменитых интеллектуальных бестселлеров «Словарь Ламприера», «Носорог для Папы Римского» и «В обличье вепря» — впервые на русском!Эта книга — подлинный пир для чувств, не историческая реконструкция, но живое чудо, яркостью описаний не уступающее «Парфюмеру» Патрика Зюскинда. Это история сироты, который поступает в услужение на кухню в огромной древней усадьбе, а затем становится самым знаменитым поваром своего времени. Это разворачивающаяся в тени древней легенды история невозможной любви, над которой не властны сословные различия, война или революция. Ведь первое задание, которое получает Джон Сатурналл, не поваренок, но уже повар, кажется совершенно невыполнимым: проявив чудеса кулинарного искусства, заставить леди Лукрецию прекратить голодовку…

Лоуренс Норфолк

Проза / Историческая проза

Похожие книги

Зулейха открывает глаза
Зулейха открывает глаза

Гузель Яхина родилась и выросла в Казани, окончила факультет иностранных языков, учится на сценарном факультете Московской школы кино. Публиковалась в журналах «Нева», «Сибирские огни», «Октябрь».Роман «Зулейха открывает глаза» начинается зимой 1930 года в глухой татарской деревне. Крестьянку Зулейху вместе с сотнями других переселенцев отправляют в вагоне-теплушке по извечному каторжному маршруту в Сибирь.Дремучие крестьяне и ленинградские интеллигенты, деклассированный элемент и уголовники, мусульмане и христиане, язычники и атеисты, русские, татары, немцы, чуваши – все встретятся на берегах Ангары, ежедневно отстаивая у тайги и безжалостного государства свое право на жизнь.Всем раскулаченным и переселенным посвящается.

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза