Войдя в хату, я перекрестился на красный угол и тут почувствовал на груди холодок от ключика почтового ящике. О кресте я как-то не подумал.
— Пане сотник, крестик куда-то с шеи делся, — трагическим голосом произнес я.
— Не волнуйтесь пан, завтра сходим в церкву, там подберете себе освященный, — успокоил меня хозяин.
Хозяйка, молодушка лет тридцати, стояла и прыскала в кулак, глядя на мое одеяние.
— Вот, Дарья, — сказал сотник золовке, — привел жильца нового, знакомец самого пана гетмана, писарь. Жить пока здесь будет. Собери нам чего-нибудь повечерять.
Поужинали овощами с хлебом. Еще раз покурили на крыльце, и пошли спать. Спать нам постелили на полатях, а хозяйка спала на деревянной лежанке в горнице.
Проснулся я часов в восемь утра. В доме никого не было. На столе стоял керамический бокал, а если точнее, то глиняный стакан с молоком, накрытый куском хлеба.
Я ополоснул лицо в рукомойнике в уголке, вытерся обыкновенным рушником и съел хлеб, запивая его молоком.
Спокойно переоделся в приготовленную заранее одежду, сапоги и сверху надел рясу, подпоясав ее витым шнурком. Судя по рисункам, писаря и бурсаки носили на поясах медные чернильницы. А у меня такой нет. Ничего, разживусь, зато чернила есть. Часы с руки снял и положил в карман брюк. Часы нужны, пока не научился на глазок или по солнцу время определять.
Вышел я во двор и увидел хозяйку, которая пропалывала огород.
— Доброго ранку, хозяюшка, — приветствовал я ее.
— Доброго, да уже не ранку, все уже дела свои переделали, — улыбнулась она. — А вы, пан писарь, у иноземцев спать выучились? Ондрийко сказал, чтобы вы никуда не ходили и ждали его. Он придет после полудня. А вы вот на скамеечке здесь посидите, солнышку утреннему порадуйтесь. В нормальной-то одежде вы как нормальный человек выглядите. Можете подымить своим тютюном. В доме дым пахнет погано, а на улице все едино.
Я закурил, в пачке оставалось еще две сигареты. Вероятно, придется обзаводиться трубкой или бросать курить. Говорят, что на Руси, царь Алексей Михайлович, хоть и зовут его "Тишайшим", а приказывает плетьми пороть того, кто зелье заморское курит.
Кто-то постучал палкой по калитке.
— Дарья, пан писарь уже проснулся? — раздался чей-то голос.
— Да вот он сидит на скамеечке. Если дело есть, то ему и говорите, — сказала женщина.
— Доброго здоровьичка, пане писарь, с делом до вас пришли, — поклонился мне мужчина.
— Что за дело? — спросил я.
— Да вот написать прошение до пана гетмана о том, чтобы сыночка нашего в киевскую семинарию приняли, — сказал проситель.
— Дарья, скажите, пожалуйста, где лучше народ принимать? — спросил я хозяйку.
— А вот я вам сейчас столик маленький вынесу. Погода хорошая, здесь и принимайте, — сказала Дарья.
Я помог ей вынести столик на улицу. Взял бутыль с чернилами и попросил чего-нибудь, чтобы сделать чернильницу.
В хозяйстве нашлась и глиняная скляночка, в которую раньше наливали масло для освещения, а сейчас она была сухая и чистая. Писарь-то я был аховый — у меня даже бумаги своей не было. Но люди стали идти со своей бумагой. Боже, что я только не писал. Писал так, как я представлял должно быть составлено прошение. Писал крупными буквами и быстро. Роль секретаря выполняла Дарья. Наконец, она прекратила прием, сказав, что пану писарю треба отдохнуть и пообедать.
— Вот, пан писарь, ваше заработанное, — сказала Дарья и показала горсть медяков, принесенные яйца, овощи, хлеб молоко.
— Прибери все это, Дарья, ты хозяйка и давай распоряжайся всем, — сказал я.
Зардевшаяся Дарья убрала продукты и спрятала деньги.
Вскоре пришел пан сотник.
— Ну, пан писарь, — сказал Ондрий, — слава о вас пошла дальше нашего местечка. Говорят, что вы и человек обходительный, пишете чисто и сразу понимаете, что просителю требуется. И все, кто бумагу читают, те сразу понимают, что требуется. Вот что значит грамотным быть. Читать-то я умею, а вот пишу как курица лапой. Если пан писарь не откажется, то нижайше прошу и меня поучить письму.
— А можно и мне? — покраснев, спросила Дарья.
— А тебе-то зачем? — удивился сотник. — У тебя хозяйства столько, дай Бог с ним за день управиться. Баба книгами не прокормится.
Глава 20
Вечерами я стал заниматься моими хозяевами. У сотника дела шли трудновато, почерк был корявый, но мужик он упорный и писать будет почище всякого писаря без завитушек и крючков, а нормальным русским языком.
— Пан сотник, а на каком языке вы разговариваете? — спросил я.
— Как на каком, на русском, — удивился Ондрий. — Мы же русские, а не кто-нибудь.
— Почему в языке вашем столько польских слов, что порой задаешься вопросом, а не по-польски ли вы говорите, — спросил я.
— Мы, пан писарь, долго были под польской пятой, — сказал сотник, — что хочешь-не хочешь, а все равно отдельные слова из чуждого языка примешь, если те, кто паны, не воспринимают наши русские слова. От всей Руси только что и осталась наша южная Украина, окраина то есть. Даже Киев, мать городов русских, и тот у поляков находится.
Дарья оказалась настолько смышленой, что где-то уже через неделю начала читать молитвенник.